Дмитрий Юрьевич Манасыпов Шамиль Алтамиров 
Метро 2035: Стальной остров

Метро – 

Текст предоставлен правообладателем http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=38842232
«Ш. Р. Алтамиров. Д. Ю. Манасыпов. Метро 2035: Стальной остров»: ООО «Издательство АСТ»; Москва; 2018
ISBN 978-5-17-111224-0
Аннотация

Мальчик-подросток вместе с горсткой людей спасся от атомного пламени войны на крохотном, скованном льдами островке. Два десятка лет эти «робинзоны поневоле» налаживали быт среди скал, белых медведей и паковых льдов. Но Смерть не забыла. Смерть просто долго искала затерянный в океане островок…
Книга содержит нецензурную брань  

Шамиль Алтамиров, Дмитрий Манасыпов
Метро 2035: Стальной остров

© Глуховский Д. А., 2018
© Алтамиров Ш. Р., 2018
© Манасыпов Д. Ю., 2018
© ООО «Издательство АСТ», 2018

* * *

Пролог

Отсиживаться в школе Макару не хотелось, только и других вариантов оказалось не много. Конечно, можно позвонить отцу. Можно, да только он занят, не до сына ему. А Васька Рябой с шестерками наверняка уже поджидает Макара. Смешно – от школы до дома на Советской идти всего-ничего, метров четыреста, но их еще пройти надо.
Сначала Макар решил срезать путь напрямую мимо церкви Святителя Николая, но передумал: Рябой не станет нападать сразу во дворе школы, скорее, где-то по дороге. Они частенько ошиваются у магазина… Гады.
Старенький складной нож, чуть тронутый ржавчиной на торцах, с синими накладами, покачав его в руке – спрятал в карман джинсов, чтобы не потерять. Подхватив рюкзак и надев легкую куртку, хотя обещанные по радио плюс пятнадцать так и не наступили, Макар выглянул в коридор. Мелюзга из младших классов уже разбежалась по домам, их встречали родители. Стало как-то обидно. А почему? Да вон, других забирают на машинах, мамы квохчут вокруг своих деточек, папы сурово-неуклюже одергивают на отпрысках куртки-шарфы-шапки. Макар шел по бело-зеленому коридору и злился на себя, на отца, вечно занятого ерундой, на так не вовремя умершую маму.
– Че встал?! – толкнув его плечом и неуклюже вихляя отросшим не по возрасту задом по лестнице сбежала Юлька Товарова.
Макар хотел было крикнуть вдогонку: «Хрен ли толкаешься, толстожопая!» – но передумал. Не очень-то она и толстая, ну правда… скорее, какая-то большая что ли, как взрослая почти. И не удержавшись, вздохнул. За полгода подружиться со сверстниками у него так и не получилось.
Макар спустился на первый этаж, где под лестницей, спрятанный за решетчатой грязно-белой дверью, гудел трансформатор. Гудел сильно, мешая думать своим упорным «у-у-у». Идти домой совсем не хотелось. Вот минует он Рябого с бандой, припрется домой целым и не побитым – так в квартире все равно никого, ведь отец на работе. Всем наплевать, у всех своя жизнь. Мимо него по школьному коридору шумно неслись запоздалые ученики, среди них шла тощая и чуть ли не задевающая макушкой потолок математичка, в его сторону она только косо глянула, подтянула пояс пальто и скрылась за поворотом. Макар хотел было попрощаться, мол, до свиданья, Виолетта Семеновна, но сдержался. Да и зачем? Скоро экзамены и каникулы – прощай, школа, на все лето. Так что – обойдетеся, Селедка Селедковна!
Хотелось есть, но дверь столовой прямо по коридору была, ясен пень, закрыта, уроки же кончились, вечер. А вот из класса трудовика доносился гул и визг станка. Петрович что-то мастерил. Макар остановился у дверей мастерской, вслушался. Судя по звукам, трудовик что-то вытачивал из железа. Скрипнув советской, на пружине, дверью, школьник заглянул внутрь. Большой токарный станок стоял у входа, поэтому учитель заметил мальчика сразу.
– Тебе чего, Северов? – Анатолий Петрович отвлекся от заготовки.
– Д-а-а… Эта… – почесал затылок Макар, блуждая взглядом по пропахшему маслом и одновременно древесной стружкой классу. – Железку надо. Такую, длинную.
– Пруток чтоль? – трудовик почесал переносицу под защитными очками обрубком указательного пальца. – Ну, возьми в куче.
Учитель махнул рукой и вернулся к своей заготовке. Макар как-то слышал из разговора отца с каким-то мужиком, что Петрович частенько колымит, вытачивая для местных водил железки, везти которые с большой земли слишком долго и дорого. В общем-то обычное дело.
Пройдя мимо иссверленного и исколотого верстака, Макар покосился на так удобно лежавший молоток, но прошел мимо в дальний угол к ящику с заготовками, точно надеясь найти там нужное. На уроках труда школьники, в основном, из палок выстругивали скалки, а из железнодорожных костылей, вручную и напильниками, выгрызали молотки. Пошуровав в коробе, Макар выудил стальной пруток толщиной с большой палец и длиной в полруки, махнул, примерился – в самый раз, да и в рюкзак должен влезть.
– Макар, у тебя все в порядке? – как оказалось трудовик, внимательно за ним следил. – Странно выглядишь.
«На себя посмотри, алконавт, удивишься», – внутренне вспылил Макар, а вслух ответил:
– В порядке… ну.
– Через гну, понукай мне еще, пацан, – нахмурился трудовик. – Брысь из школы, уроки кончились, нам тоже отдыхать надо.
– Ага, – поддакнул Макар, – и колымить.
– Че?!
Ждать, что будет дальше, Макар не стал и, хлопнув на прощанье дверью, бросился кривым коридором на выход.

Серый, холодный, мертвый, снежно-дождливый поселок Белушья губа после серого, дождливо-ветренного, но шумного Владивостока, казался полнейшей задницей. Там, во Владике, остались друзья, Колька с Серегой, могила мамы и бабушка. Она, кстати, противилась их переезду «на край мира», но отец ее, конечно, не послушал. А тут…
Новая Земля и есть Новая Земля. Проклятущее серое на черном, ягель с остальными лишайниками, расползавшимися по холмам. Далеко-далеко скалы с белым снегом, холод, промозглость и вообще – конец географии со здравым смыслом. Зачем они сюда поехали, зачем отец его с собой потащил?! Макар вздохнул, засопел и пошел дальше. Думай – не думай, мыслями о сладком прошлом тут не поможешь.
Как обычно, шел мокрый снег, с моря дул легкий ветерок. Тут «легкий» означает «с ног не сбивает» и можно идти, не хватаясь за все, вросшее и вбитое в землю. Шапку Макар не надел из упрямства, ограничившись капюшоном. Правда, миновав школьный двор, он уже не чувствовал собственных ушей и, зайдя за серо-бетонный куб здания бассейна, укрываясь от летящего снега, напялил шапку. Заодно выудив железку и запрятав ее в рукав. Рябого на горизонте пока не видно. Но это пока. Идти дальше он не спешил.
Добраться до дома Макар мог либо по улице Фомина, шедшей параллельно, либо, пройдя перекресток и миновав церковь, выйти на Советскую, а там – по прямой метров триста, не больше.
Особо страшно не было: ну, что с ним сделают, убьют? Подумаешь. Прижимаясь к казавшейся теплой стене школьного бассейна, он чувствовал душившие его одиночество и обиду. Почему? Да просто Макар Северов взял и оказался один на один со всем миром, со всей вселенной. Единственный ребенок в семье, нужный только недавно ушедшей матери и, может, бабушке, оставшейся там, в далеком шумно-портовом Владивостоке. Отцу…
«Один, как всегда, один», – он вытер рукавом набежавшие слезы… или растаявший снег? Да, наверняка снег.
Так, хорошо, огибаем школьный стадион, клочок грязи с футбольными воротами за сеткой-рабицей, проходим по кромке берега залива, превратившегося в соленое озеро из-за насыпной дамбы с дорогой, и, сделав большой крюк, выходим на улицу Фомина. Оттуда, проскочив между домами, легко оказаться дома.
В родном Владике или Томске, куда они как-то ездили всей семьей, легко затеряться среди густо налепленных один на другой домов. Здесь же три с половиной барака как прыщи на сплошной равнине, а куцые холмы виднеются где-то там вдалеке, наверное, километрах в двадцати от поселка. Особо тут не спрячешься. Пропустив громыхающий уазик-буханку, Макар пересек дорогу и уверенно направился к стадиону.
Мокрый снег, сокращавший поле зрения и наверняка скрывавший Макара от чужих глаз, редел. Зато ветер, упруго дувший с моря, усилился, поворачиваться к нему лицом или спиной – даже нечего и думать, собьет с ног. Угловой столб с обвисшей оградой футбольного поля показался метрах в пяти. За ним, левее, метрах в сорока, в снежной завесе проступило красное, приземистое и какое-то коренастое хранилище спортинвентаря с теплой раздевалкой. Раздевалка, насквозь провонявшая грязными бутсами, нестиранными носками и плесенью, Макару не нравилась, она становилась пыточной камерой на каждом уроке физкультуры.
Сквозь шум ветра пронзительно и сильно прорвался чей-то свист, его явно ждали. Трое пацанов выскочили из-за здания раздевалки и побежали через поле, напрямик, меся ногами грязь. Еще трое неслись в обход, приближаясь к школе. Оставался такой соблазнительный проход между озером и полем, переходящим в болотце, из-за соли не замерзающее даже в лютый мороз, но Макар почуял подвох, слишком уж намеренно его гнали именно туда. Развернувшись, он дал стрекача к дамбе.
На бегу, стараясь не упасть, лихорадочно соображал: «Нужно обогнуть озеро, подумаешь, лишний километр прогуляться, я все равно быстрее их!»
Но, пробежав середину дамбы и оглянувшись, понял, его обложили крепко: в обход озера со стороны улицы Фомина бежали еще двое.
– Ка-з-л-ы, с-суки… – задыхаясь на бегу, цедил сквозь зубы Макар.
Оставалось одно: опередить преследователей, затерявшись среди видневшихся почти на самом берегу моря длинных складов. Но лучше, взяв сильно правее, нырнуть за проволочную изгородь и укрыться в гаражах местного АТП или среди гниющих со времен СССР тракторов, кранов и прочей рухляди, раскиданной прямо во дворе. Он там уже лазил как-то, но его прогнал сторож.
– Стой, говнюк! Все равно никуда не денешься! – слышалось за спиной вместе с топотом ног.
– Хер вам! – выкрикнул Макар на бегу и, тут же, поскользнувшись, полетел кубарем по насыпи прямо к воде.
Снежно-земляная каша льдисто хрустела меж пальцев, он вымазался в грязи и едва не улетел в стылую воду, но сумел остановиться и, поднявшись на ноги, побежал дальше. Рядом пролетел камень, с громким «бултых» разлетелась вода, еще несколько голышей плюхнулись в жирную грязь в метре от бегущего Макара. Банда Рябого постепенно настигала свою жертву.
Спасительные двухэтажки складов оказались буквально в паре метров, Макар знал, что там, в тени стального контейнера, есть неприметная дыра. Пробраться в гулкое, свистящее сквозняками нутро полупустого склада, взобраться на второй этаж, затянуть лестницу наверх – и вот фиг его уже достанешь. Макар Северов, предоставленный сам себе, облазил все здания в округе, а что тут еще делать? Ни парка, ни компьютерного клуба – ничего, только дом офицеров, церковь, полтора магазина, больница и тундра. Все.
Метко брошенный камень угодил ему в левое плечо, выбив воздух из легких. Макар упал, пропахав обледеневший бетон лицом. Из-за дальнего склада наперерез уже бежали двое. Второй камень глухо «токнул» по бетону и, срикошетив, улетел в сторону, звонко разбив стекло.
Размазывая руками кровь, заливающую глаза, Макар поднялся и поковылял прямо к бревнам, закрывающим берег, к торчащему «аистом» крану, к… Лицо в кровище, устал, ушибленное камнем плечо остро болело, мешая двигать рукой. Глотку с легкими жжет после бега. Макар сплюнул кровь, вытягивая из рукава железный прут, – дальше ни шагу. Хера!
А ему бы и не дали. Рябой вместе со своей шпаной перекрыли все пути к отступлению, встав полукругом. Они тоже устали, видать поэтому первый, рыжий дрищ в цветастой куртке, напал без предисловий, прямо с разбега. Прут прогудел, рассекая воздух и с хрустом врезал по руке с выставленным кулаком. Рыжик, визжа от боли, повалился в снег, баюкая наверняка сломанную руку. Глядя на своего невезучего товарища остальные нападать не спешили.
Макар, измазанный кровью и грязью, оскалился и, как ему думалось, даже зарычал, махнув для острастки железкой. Он знал, что проиграл, – один против уже девятерых, почти без шансов, его затопчут. Но просто так он не сдастся.
– Ну че, зассали?! Подходи! – подзадоривал их и себя Макар.
Свистнувший камень угодил ему в голову. Кто его запустил? Было уже не важно, Макар повалился в грязь, а осмелевшие дристуны кинулись на него разом, всей стаей, втаптывая в промерзшую землю. Северов только пытался прикрыть руками голову.
– Какого хера вы тут устроили?! Вдесятером на одного… Пшли вон, сучье! – рыкнул кто-то сквозь гомон.
– Отвали, сука, дед, а то… – подал голос Рябой.
– А то, бля, что?! – смачный поджопник Макар распознал по звуку, глаза залило кровью.
– Пацан, ты живой?
В себя Макар пришел спустя какое-то время. Глаза выедала яркая лампочка, а за окном виднелись далекие огни поселка в кромешной темноте.
– Вовремя я успел, – прогудело сбоку.
Лампочку закрыла тень, постепенно ставшая худым стариком с абсолютно белой бородой и в капитанской кепке.
– Где я? – просипел Макар, пытаясь подняться, но помятые ребра этому не способствовали.
– На корабле.
– Где?..
– На моем «Енисее».
Макар вспомнил, что видел у грузового причала, как раз позади того штабеля бревен пришвартованный катер. Спать тянуло очень сильно.
– До дома-то дойдешь?

Ледяной мир

Глава первая

– Не можешь без приключений? Косяк на косяке каждый день…
– И че?
– Ты как разговариваешь?!
– Как я разговариваю?
– Ты со сверстником своим что ли разговариваешь? Я тебе кто, дружбан, сосед по парте, а?!
– Ты, да ты…
Макар сжал кулаки. Взрослый уже, мужик, реветь не станет. Отец устроил допрос с самого утра: что с одеждой, почему кулаки опять разбиты, из-за чего подрался? Отвечаешь, так не верит, все подозревает в чем-то. Сын у него самый плохой, а любые другие пацаны – самые хорошие.
– Чего я? Опять не так тебе сказал, нарушил твое тонкое душевное равновесие и заставил переживать трепетную юную душу… понятно.
Отец прошелся по комнате, остановился рядом с полкой, где Макар держал свои «Лего». Все хотел убрать, но не получалось, мама очень любила этот конструктор, да и он тоже. И отец… хвалил всегда.
Сейчас вот…
– Я не смогу тебе никак помочь, если ты продолжишь молчать, закрываться или врать.
Макар засопел, глядя в стенку. Не врать… да он и не врал. Недоговаривал немного. А этот тоже хорош, расскажи, да расскажи. А больше ничего не надо? Может, сразу стукануть участковому на пацанов? Этот-то вот, чего сделает, как поможет? У кого другого отцы военные, боксу сами учат, секциям-то тут неоткуда взяться. А этот… инженер войсковой части без погон. Ну-ну.
– Сын… – отец сел рядом, обнял, как смог. – Что с тобой происходит?
Да ничего с ним не происходит, так, ерунда всякая творится. Подумаешь, не вписывается он к местным, все в нем не так, даже Лего это, показал же, на свою голову, в первую неделю. Все ржали, как кони. Ой, смотрите, Макар-то у нас конструктор все еще собирает. Да, собирал. И сейчас бы собирал, если бы было где взять новые детали. Он тогда завелся с пол-оборота, в драку полез, думал, правильно делает.
Правильно-то правильно, только огреб по самое не хочу и все. Не справился, не смог, да еще и расплакался потом в сортире, сидя на полу. А они ржали, какое им дело до него? Мама умерла? Все равно, не поняли и не захотели понять. Они же тут суровые, северные, слез не льют, как только от сиськи отнимают.
– Сын…
Чего сын, чего сын?!
Злость накатила снова, дикая, черная и рвущая изнутри в клочки.
– Чего сын? Ты зачем меня сюда привез? Чего сюда вообще поперся? Мы плохо во Владике жили?! Из-за мамы страдал, места себе не находил. А лучше места не нашел? Ты тут даже молока мне купить не можешь, зарплаты не хватает, за триста рублей пол-литра брать! У меня концентрированное уже течет отовсюду! Приехали, блядь!
– Че сказал?!
– Через плечо сказал! Чего доебался до меня?!
Отец встал, глянул зло, пробирая злобой куда-то внутрь. Макар замер, глядя на сжимающиеся пальцы, складывающиеся в кулак.
Рука отца тряслась, явно желая прописать Макару в ухо. Отец сдержался.
– Знать тебя не хочу.
Развернулся. Грохнул дверью в его комнату, сумку взял, грохнул входной, щелк замком. Вот он и опять один остался.
Макар шмыгнул носом, подошел к окну. Глянул на серый двор, на серую грязь, на серое море вдалеке. Серое, холодное, что они тут забыли?
Повернулся к своей яркой полке. Глаза смотрели через пелену, слезы эти снова сами наружу рвутся. Тихо, тихо! Яркие пятна перестали расплываться, сложились в Новогодний поезд, в самосвал, рыже-черный, в катамаран с высокой мачтой и двумя пластиковыми переливающимися парусами, в паровоз с трубой и красной крышей, в…
Макар прижался к углу комнаты, вцепился зубами в рукав, заскрипел ими по теплой фланели в клетку, задрожал. Этот паровоз на семь лет мама купила, принесла, он тогда еще запутался, мама забрала конструктор, сказала – позже вместе соберем, он расстроился, а через полгода, найдя в ее шкафу, сел и к приходу родителей собрал весь.
И самосвал… самосвал отец купил, точно, только мама подарила, отец-то в командировку уехал опять, он вообще дома не жил, мотался туда-сюда, они с мамой его ждали, пельмени лепили к приезду, вечером она ему книжки читала, лежали на теплом диване в их комнате, укрываясь одеялом, Макар даже засыпал там, под ночник с желтым абажуром, а мама тихо вставала, варила себе кофе и…
Макар расплакался, глотая слезы пополам с соплями и обидой, давил внутри крик, так и рвущийся наружу, трясся в никогда раньше не случавшейся истерике, боясь сам себя. Да как же так?! Встал, чтобы открыть форточку и пустить свежего воздуха в жарко натопленную комнату. Лето, тоже мне, даже во Владике…
– Северов, пизды получишь в школе!
Открыл форточку. Эти сидят вон, ждут, на лавке в дальнем конце двора. Суки.
В школе пизды получит? Опять домой приходить и отцовские нотации слушать?
Да ну нахер.

Проблемы одна за другой накатывали, как волны проклятого моря. Макар будто тонул, барахтаясь в их холоде. Отчаянно хотелось с кем-то поговорить, хотя бы с бабушкой. Он сходил в прихожую за телефонной трубкой, повертел ее в руках, посмотрел на часы и отложил в сторону. Во-первых, это здесь «день» – долгий-долгий день длиною чуть ли не в месяц! А во Владике сейчас глубокая ночь и бабушка наверняка спит. Во-вторых, дозвониться на большую землю – проблема. Макар подошел к окну и сел на подоконник, уставившись вдаль. Холодный шар солнца будто застыл на одном месте низко над морем выцветшей елочной игрушкой. Или апельсином?
Мысль о зимнем празднике больно кольнула где-то внутри, всколыхнув воспоминания. Мама, нарядившись дедом морозом, вручает подарок. Цветастая бумага с веселым снеговиком трещит под неловкими пальцами, разлетается, оседает мятыми ошметками на полу. Ему тогда было сколько, лет десять? Да, где-то так. А машинку-трансформера он все еще помнит. И ту беззаботную радость от обладания новой игрушкой. Но тогда Макар был маленьким, верил в сказки и любил игрушки.
Беззаботное время прошло – изменилось уж больно многое. Сейчас он уже взрослый, не до игрушек. Взрослые проблемы ожидали неподалеку. Макар снова глянул в окно. Небо уверенно затягивало хмарью, а шестерки Рябого все крутились у подъезда – мерзли и ждали, суки. И не лень же им…
Макар бродил по квартире из комнаты в комнату, не находя себе места. Плюхнувшись в кресло, включил компьютер и запустил игру. Час-полтора куда-то бегал-стрелял механически управляя героем. Но легче не стало, переключить мысли не получилось. Да и стены комнаты давили надоевшими обоями в желтый цветочек. Хотелось свободы.
Он натянул свитер, куртку еще раз выглянул в окно, удостоверившись, что ждут. Прихватил с гвоздика в прихожей ключи и вышел из квартиры. Бегом проскакал два этажа наверх, открыл замок и вылез на чердак. А Рябой пускай так и ждет его у подъезда, тупень.
Да, голубей здесь не водится, зато чаек, клуш и чего-то в этом роде, завались! И гадят они не меньше. Пройдя засраным чердаком до выхода, он выбрался на крышу. Погода, как всегда, радовала: стоило высунуться за дверцу, в лицо тут же швырнуло горсть сухого, колючего, как песок, снега. Низкие почти черные тучи заволокли небо до горизонта, тонувшего в морских волнах. Резкий ветер бил порывами, так и норовя скинуть вниз. Макар тут же продрог до костей, но решимость не прошла. Осторожно выверяя каждый шаг, он направился по диагонали на противоположный край, где над кровлей торчали загнутые рога пожарной лестницы.
Железо возмущенно отзывалось тихим гулом при каждом шаге, слегка прогибаясь под ботинками. Лед хрустел, разлетаясь прозрачными пластинками, которые тут же скатывались за край крыши. До лестницы оставалось метров пять, не больше. Порыв ветра упруго стукнул Макара в спину, он потерял равновесие и заскользил по обледеневшему железу. В последний момент сумел ухватиться за толстый кабель нагревателя, когда ноги уже повисли в воздухе. Сердце забилось от ужаса. Еще немного – и короткий полет с четвертого этажа был бы обеспечен. И кто бы горевал?
Не обращая внимание на острый как стекло лед, резавший застывшие руки, Макар аккуратно подтянулся, держась за термокабель, ухватился за непонятный выступ и рывком залез обратно на крышу – минут пять он просто лежал глядя в низкое грозное небо, приходя в себя.
По обледеневшей пожарной лестнице он просто скатился, держась за скользкие края.
Как только ботинки с глухим стуком встретились с землей, бросился бежать подальше от дома и карауливших его шестерок. Довольно долго слонялся по пустырю, не зная куда пойти, пока ноги сами не вынесли его к злополучному складу. Старик, так увлеченно хваставшийся своим баркасом, оказался единственным человеком, который… Проявил заботу? Поинтересовался им самим? Оказался таким же одиноким и никому не нужным?
Постояв немного на продувающем буквально насквозь ветру, Макар уверенно направился к маленькой сторожке – будке, бывшей когда-то лодочным сараем. Преодолев тридцать метров по сухо хрустящему насту, он остановился у двери. Ветер гудел в тросах державших крышу за вбитые в мерзлую землю штыри и, казалось, шатал всю халупу. Из трубы вместе с искрами на ветру развевался черный хвост дыма. Сквозь мутное оконце виднелся тусклый свет. Постучав, Северов вошел. После морозной улицы крепкий запах перегара пополам с пердежом чуть не сбил Макара с ног. А сам источник аромата храпел, развалившись на куче тряпья, которая явно служила кроватью.
Помявшись на пороге, отчаянно шмыгая носом, Макар уселся на единственный табурет. Комнатка была сильно так себе, его личный чердак на втором этаже склада выглядел куда аккуратнее. Чувствуя себя в очередной раз дураком, Северов замахнулся, чтобы сбить штабель пустых винных бутылок на столе, да так и замер с поднятой рукой. Его привлек тусклый блеск. Связка ключей сиротливо лежала среди огрызков хлеба, недоеденного лука и рыбьего хребта.
Этот разнокалиберный набор из сувальдных ключей с бородками на толстом медном кольце он запомнил, так же как и россказни старика о том, что на его катере хоть до Африки дойти можно. Что два новых американских дизеля, установленные заместо чахлого советского движка, – супернадежные и мощные. Макар поднял тускло блеснувшую в свете одинокой лампочки связку, обдумывая, а не слабо ему дойти до Владика? Море, катер, и он, как всегда, один, но у штурвала! И все же Макар не решался сжать ключи в кулаке.
Дед зашевелился на своей кровати, зашлепал во сне губами, будто ища горлышко бутылки, и громко влажно-хлюпающе проперделся.
– Да чтоб ты обосрался! – процедил сквозь зубы Макар, от едкой вони прикрывая нос рукавом.
Мысли о том, что его будут искать, что старик хватится своей плавучей галоши и за это прилетит отцу, вызвали злорадную улыбку. Он отомстит. Всем. Даже этому пьяному деду. Он вышел, потихоньку прикрыв за собой дверь.
Макар взобрался на вал: внизу бушевало холодное море. Буксир стоял там же, пришвартованный у полуразрушенного пирса. Набегавшая волна колотила его увешанным старыми покрышками бортом о бетон. Второй причал был занят когда-то затонувшей посудиной раза в три больше, чем «Енисей», сейчас лежавшей на боку. Третий, самый дальний и длинный причал занимала баржа, которая привезла с большой земли какие-то грузы. Из-за волн, сновавших туда и сюда, оранжевых погрузчиков видно не было. Макар подкинул ключи в кармане и стал потихоньку спускаться по скользкому холму.
Щелястый с большими дырами причал стонал и скрипел. Макару казалось, что он сейчас развалится под ногами. Но причал стоял крепко, принимая на себя удары воды. А кораблик, казавшийся с холма маленьким, вблизи оказался не маленьким, совсем. Он поймал себя на мысли, что тянет время. Струсил просто.
– Мужик сказал – мужик сделал!
Но сказать оказалось проще, чем сделать. Волны, набегавшие одна за другой, подбрасывали катер будто игрушечный. Да к тому же не было мостика – трапа, чтобы зайти на палубу. Макар подошел к самой кромке – от причала до борта был метр, может, больше. А между сталью и бетоном кипела черная вода. Он сглотнул, подумал: «Или утону, или размажет». Дождавшись, когда железный борт глубоко «сядет» в воду, он прыгнул. Почти угадал.
Борт ударил Макара по ногам, заставив кубарем пролететь через палубу и врезаться в торчащее горбом железо. У Макара из глаз брызнули искры, а еще вчера помятые ребра неприятно напомнили о себе, не давая вдохнуть. Он лежал на палубе не в силах сделать вдох, одновременно борясь с накатывающим в горле комком. Его все-таки вырвало. Буро-желтое пятно тут же смыло водой, перекинувшейся через борт.
Просунув двойной похожий на секиру ключ в замок стальной двери, Макар оказался в сухом пропахшем куревом, маслом и потом закутке. Вокруг – несколько полукруглых окон, куча проводов, каких-то приборов, рычагов и колесо штурвала. Он долго не мог вспомнить подходящее слово, потому назвал помещение кабиной.
Он прикрыл за собой дверь, как ножом отрезавшую звуки бушующего моря, и уселся в кресло. Покрутил штурвал вправо-влево, изучил кругляши приборов с лежащими стрелками. Макар не знал что тут и зачем, зато он хорошо запомнил, как завести эту махину: дед, хвастаясь, показал. Сначала щелкнуть секретным выключателем под самым «рулем», ага, на панели зажглась красная лампочка. Затем вдавить одну за другой черные кнопки. Сперва левую. И к качке добавился рокот заработавшего двигателя, отдающий в ноги и через жесткое кресло – в задницу противной вибрацией, будто ногу отсидел. Вдавил правую кнопку – рокот стал громче и ровнее. Противная вибрация не пропала, зато стала менее заметной. На панели загорелись зеленые глазки, стала потрескивать рация, засветились, ожили приборы, поднимая свои стрелки. Дальше дед не показывал, но Макар знал и так, мало что ли видал в фильмах и играх?
Он потянулся к рычагам, торчавшим из квадратной коробки на панели справа от штурвала. Сжал блестящий шарик набалдашника в кулаке и стал медленно поднимать один рычаг. Гул двигателей усилился, катер подался вперед. Макар поднял рычаг еще, почти до половины, рокот превратился в рев, стальной пол дрожал под ногами, с небольшого столика стала валиться всякая дребедень. Макар секунду соображал, а затем с размаху шлепнул себя ладонью по лбу. Канат! Опустил рычаг и вышел на палубу.
Толстые канаты с носа и кормы тянулись к бетонным тумбам на причале. Оставалось всего лишь скинуть петли и все… Правда, они единственное, что удерживало катер у причала. Как только привязь ослабнет, волна тут же оттолкнет кораблик от берега – и на борт уже не взобраться. Вернувшись в кабину, Макар нашел топор и с трудом перерубил толстенный канат в ледяной корке.
Сердце в груди колотилось в такт поршням американских движков с кошачьим названием. Усевшись в кресло капитана, Макар поддал газу, и катер, подпрыгивая на спинах набегающих волн, уверенно набирая скорость, устремился в открытое море. Пощелкав тумблерами, пацан включил прожекторы, подсвечивая хмарь. А старый капитан, потеряв кепку, бегал по берегу, придерживая обгаженные штаны и выкрикивая матерки вслед уходящему катеру.
Катер «Енисей» летел по воде, разбивая тупым носом так и норовящие захлестнуть его волны. Мандраж постепенно отступал и руки, лежавшие на колесе штурвала, больше не тряслись. Макар ликовал, он был свободен! В его распоряжении корабль, не какая-то игрушка на радиоуправлении – корабль! А впереди весь океан, плыви куда хочешь. Те, что остались на берегу, пусть побегают, пусть помучаются. Он обернулся, пытаясь разглядеть в накатившей сумерками хмари землю, оставшуюся позади. Но в заднее стекло рубки кроме вздымавшихся волн можно было разглядеть лишь тусклый огонек, лампочку на вершине крана «аиста», торчавшего на берегу старого причала. Затрещала рация.
«Судно «Енисей», говорит… кх… участковый уполномоченный поселка Белушья Губа Харитонов… кх… ответьте… кх-кх…» – вещал спокойный голос, – «Судно «Енисей», говорит… кх-кх»
Вклинился другой, скрипучий голос:
«С-сука… кх… верни… кх-кх… катер! Я ж тебе… кх… жопу порву… кх… падла!.. кх-кх»
Макар снял передатчик с крепления, поискал на ребристом боку кнопку тангенты.
– Че ты мне там порвать грозишься, пердун старый? Рученки у тебя коротковаты.
– Ты-ы!.. кх… пиздюк мелкий!… кх… Я тебя спас… кх… а ты!
– И бухать меньше надо, мудень! – Макар рассмеялся.
Слушать дальше он не стал, а, поискав на панели кнопку, просто выключил радиостанцию. И почувствовал облегчение. Скоро новость про катер дойдет и до отца. Ох, и беситься же он будет! Хотя, что еще от непутевого сына ждать? Макар передвинул оба рычага управления двигателями до упора, рев машин стал невыносимым, а катеру будто пинка отвесили.
Он уверенно вел судно вдоль видневшегося в паре километров справа берега Новой Земли. Несмотря на простиравшуюся во все стороны воду, это был все еще залив Белушья губа. Оставалось пройти по воде километров десять, затем свернуть, миновав широкий Гагарий залив, и вот там уже будет то самое холодное и неприветливое Баренцево море. Макар не был полным кретином и знал географию на «5». Также он знал, что Владивосток находится на другом конце России и на этом ржавом тазике не проплыть десять тысяч километров до родного города. И вообще, хотел ли он туда доплыть?
Макар снова задумался. Все его проблемы, на самом-то деле, никуда не исчезли, а просто остались там, в поселке городского типа. Внимание привлек назойливый писк перекрывавший гул работающих моторов. Он поискал глазами, что же могло так пищать, ведь рация отключена. Зато обшарпанный черно-белый экран размером с книгу, висевший справа сразу над рацией, мигал надписью: Внимание! По серому стеклу ползли какие-то точки, черточки…
«Это радар!» – Макара осенила догадка. А тем временем на экране корявый квадрат постепенно приближался к жирной стрелке, застывшей посредине. Мальчик вгляделся в обзорное окно. Сквозь мглу и летевшие брызги в десятке метров от носа в свете прожекторов виднелась пена, волны разбивались обо что-то. Руки сами отчаянно крутанули штурвал. Катер, подпрыгнув на водяной горке, завалился на правый борт, нос исчез в черной воде и снова вынырнул. Писк радара стал прерывистым, а затем и вовсе прекратился. Зато пришло понимание. Он только что мог разбиться. Катер налетел бы на камень, торчавший на самом выходе из залива, и конец. Лицо махом покрылось липким потом, а руки, вцепившиеся в вытертые накладки руля, похолодели. Следовало быть осторожней.
Макар протер рукой пыльное стекло монитора, чтобы видеть, не появится ли что-то еще. Затем он внимательно осмотрел всю панель, приглядываясь к приборам, которых здесь было не так уж и много, ну, может, на пару больше, чем в автомобиле. Стрелка под нарисованным аккумулятором стояла ровно посредине между красной и синей линиями – это хорошо или плохо? Макар решил, что хорошо. Зато на двух других приборах – одного с градусником и масленкой, а другого просто с градусником, – стрелки, уверенно миновав зеленые и синие полоски, указывали на красные. Макар понял, что дело в температуре, и, скорей всего, плохо. Но что делать? Перед выходом в залив обе эти стрелки вроде бы стояли посредине – в синей зоне. Он потянулся к коробке с рычагами управления газом и потянул обе рукоятки на себя, до половины. Рев, давивший все это время на слух, поутих. За спиной теперь слышался мерный успокаивающий рокот мощных движков.
– Это я вовремя спохватился, – сам себя похвалил Макар.
Проверил кругляш с изображением канистры – от края стрелка отошла едва ли на миллиметр, бак полный. И внимательно присмотрелся к боковому окну. Берег, по форме напоминавший полумесяц, с белевшей махиной ледника, постепенно отдалялся. Это был Гагарий залив, он видел его, когда с отцом они только приплыли сюда на большом корабле. А впереди, прямо перед носом катера, бушевало Баренцево море.
Катер уверенно разрезал воду покатым носом вот уже около трех часов подряд. Земля теперь едва виднелась даже в бинокль. По началу Макар, выделывал на открытой воде всякие фортели, давал полный ход движкам, резко перекладывая руль то на правый то на левый борт – куда там лодчонке на радиоуправлении или компьютерной игре! Сплошная реальность с бушевавшим в крови адреналином, дарившим дикий восторг, ускорением, вжимавшим спину в потертое кресло, вонью дизельной гари и нагретого металла. Но и это постепенно приелось, поэтому Макар, престав крутить рулем, вел «Енисей» против ветра.
Компас под шаровидным стеклом показывал север, северо-запад. Качка не прошла, волны все так же вздымались горами, но происходило все как-то плавно, катер не кидало из стороны в сторону, сказывалась большая вода. Ветер вроде поутих, зато стал крепчать мороз, затягивая смотровые окна изморозью. Да и внутри рубки стало заметно холодать, руки мерзли на руле, и с каждым выдохом в воздухе повисало облачко пара. И главное, стрелка топливомера медленно, но верно ползла к отметке «пусто».
Внезапная затея всем все доказать, угнав чужой катер, теперь не казалась такой уж правильной. Макар поостыл. Прошла жгущая изнутри злоба, вернее, она сменилась смятением – вот нахрена я это сделал?!
Небо, затянутое черной пеленой, прочертили огненные полосы: одна, две, три, пять. Горизонт озарила яркая вспышка, затем еще и еще. Макар подхватил бинокль и выскочил на палубу. Держась за поручни рубки, он рассматривал даль, но земли видно не было. Зато небо из чернильного стало бледно-зеленым, будто разгорелось северное сияние. Но таким оно было все. Еще одна огненная черта протянулась откуда-то из-за спины, Макар, предчувствуя беду, приник к окулярам бинокля. Не достигнув горизонта, «нитка» вспухла огненным шаром. Воя от боли Макар выронил бинокль и повалился на палубу.
Даже сквозь закрытые веки в полной темноте он видел будто отпечатавшийся стоп-кадром расширявшийся шар. Жидкий огонь взрыва словно поселился внутри черепушки и выжигал пламенем глаза и мозги. Чуть не выпав за борт, Макар на ощупь пробрался в рубку и закрыл дверь. Сквозь слезы он попытался открыть глаза и увидел лишь черноту! Тут же сквозь шум волны послышался надвигавшийся гул. Чудовищная сила ударила в борт, подбрасывая катер в воздух, Макара швырнуло на штурвал, и он отключился.

Очнулся он в полной темноте. Пол, а вместе с ним и катер, кидало из стороны в сторону разразившимся штормом, Макар на ощупь подполз к креслу и вцепился в его основание, крепко зажмурившись.
Сколько прошло времени, всего час или целый год, он не мог определить в кромешной темноте. Он все еще видел сквозь сжатые веки очертания огненного шара, но уже не так ярко. Прислушался к ощущениям – боль не прошла, но поутихла. Под веками отчетливо ощущался песок. Макар осторожно приоткрыл глаз и расплакался – он не видел.
Вокруг бушевала стихия, катер стонал и скрипел под ее натиском. Шума двигателей не было слышно, Макар решил, что движки просто заглохли. Макара укачивало, рвало выворачивая пустое нутро, он впадал в забытье и просыпался все от той же качки и воющего ветра. Лежа на холодном полу он закоченел и не чувствовал рук и ног. Время превратилось в бездонную яму, в которую он падал бесконечно. Долго, долго… Макар мог поклясться, что слышал сквозь рокот моря щелчки. Такое ясное и металлически-отчетливое «щелк!» с которыми его «командирские» часы с автозаводом обычно сменяли дату на циферблате. Щелчков было два. А может и больше, ведь, он несколько раз терял сознание.
Оглохший от рокота волн и ослепший, он тысячу раз проклинал себя за поступок: вот нахера? Зачем он угнал катер, нагадив в сущности неплохому человеку. А отец? Что стало с ним? Он поймал себя на мысли, что забыл увиденное, а видел он именно взрывы. Да-а. Атомный «гриб», такой знакомый по фильмам и играм, с чем-либо спутать было не возможно.
Неужели война? Но как, кто… и с кем?
Вопросов было явно больше, чем ответов, и главный – как вернуться? Боль, поселившаяся в глазах, стихла и напоминала о себе только ощущением песка, нет, огромной гальки, катавшейся угловатыми кругляшами под веками. Стиснув зубы, чтобы снова не разреветься, Макар открыл глаза и застонал: темнота. Он видел темень. Но, помахав рукой перед лицом, смог различить невнятный силуэт – это было уже что-то, прогресс!
Когда «командирские» отчетливо щелкнули в третий раз, он уже мог с уверенностью различать пальцы на руке и обстановку в рубке. Но вот что творилось за стеклом, для Макара оставалось недостижимым. На ощупь он нашел на полу флягу с водой, утолив мучившую его жажду, после чего собрал все, что могло гореть: какой-то толстый журнал, какие-то тряпки. Капитан много курил, но спичек нигде не было, зато нашлась старая газовая зажигалка. Макар обнаружил ее, когда ощупывал пол. Сухо скрежетнуло колесико, стрельнув искрами. Вспыхнувший газовый огонек показался новым взрывом, вскрикнув от боли в глазах, Макар надолго оставил попытки разжечь костер.
Шторм уже стих, катер больше не швыряло. Зрение постепенно восстанавливалось, когда на циферблате, в маленьком квадратном окошке шестое июля сменилось двенадцатым, он мог смотреть на огонь и почти четко видеть. Макар пробовал завести двигатели, но ничего не вышло, он нажимал кнопки стартера, а в ответ тишина. Рация не включалась, а лампочка на потолке не горела. Катер умер. Лишь стрелка компаса под выпуклым стеклом крутилась как сумасшедшая, то вправо, то влево, будто не могла определиться с направлением.
Макар стучал зубами, забравшись в кресло и закутавшись в найденное тряпье. Его вновь мучила жажда, вода во фляге кончилась, страшно хотелось есть. Сидеть он больше не мог, потому улегся на пол, то и дело выпадая из реальности. Он открывал глаза, за окном был все тот же – почти нескончаемый – полярный день, все то же проклятущее море. Лишь стрелка отсчитывала ненужное время, да менялись числа. Перед тем как тяжелые веки закрылись, погружая Макара в бесконечный сон, на циферблате щелкнуло четырнадцатое.
Боль. Боль была везде, он сам был болью. А когда проскрежетало железо и стена рубки ударила Макара в спину, заболела еще и спина. Макар застонал. Его кто-то тормошил. Голоса доносились издалека, кто-то звал:
– Парнишка, очнись, очнись, давай! Живи!

Глава вторая

Голова болела. Болела, постукивая своими быстрыми молоточками все сильнее и сильнее. Макар, дотронувшись до лица, пощупал плотную чуть влажную повязку. Глаза закрыли, точно. Их и режет сейчас не так сильно. Только вот голова болит, болит и все. Ой-ей, как больно-то… твою мать.
– Лежи спокойно.
Голос мужской и очень уверенный. Такой уверенный, что, хочешь – не хочешь, будешь слушаться.
– Что болит?
– Голова.
Макар хлюпнул носом. Простыл все же, больничный дадут. Больничный? Да!
– Где я?
– На суше. Лежи спокойно, мне нужно померить давление для начала. Сколько, говоришь, тебе лет?
– Тринадцать. Я не говорил.
– Да к слову пришлось. Лежи спокойно.
Опять указывают! Опять! Стоило удирать, чтобы наткнуться на взрослых и самых умных, все знающих?
Руку сжало, чуть слышно шипел воздух, на запястье легла теплая рука. Макар, хлюпнув носом, вспомнил, как бабушка говорила: «Хорошие врачи электронными тонометрами не пользуются, у них только механические, с грушей. И пульс меряют по старинке». Почему бабушка не любила японские и самомеряющие приборы, Макар не знал. Но бабушке верил.
– Так… – руку перестало сжимать. – Ну, нормы для твоего возраста нет, но для ситуации сойдет. Знаешь свою норму?
– Нет.
– Для тебя сейчас даже стандартные сто двадцать систолического, верхнего, и шестьдесят пять диастолического, нижнего, не очень хорошо. Надо бы там и там ниже, чуть-чуть. Норма у тебя, подросток… как тебя звать?
– Макар.
– Норма у тебя, Макар, сто десять и шестьдесят. Так что, сам понимаешь, сейчас будем понижать твои сто сорок и восемьдесят пять. Не переживай, все хорошо. И голова пройдет. Только сперва кровь возьму, ты пока руку расслабь.
Сгиба коснулось что-то мягкое прохладно-мокрое и пахнущее спиртом.
– Сгибай и лежи. И таблетку под язык, рассасывай.
– Уже?!
– Уже. Боялся, что ли?
– Ну так…
– Понятно. Значит, Макар, слушай меня внимательно. Зовут меня Ашот Ервандович, но можно без отчества. Фамилия моя – Епископосян, но вряд ли тебе в ближайшее время пригодится, других Ашотов тут не найти. У меня ты будешь неделю, лежать, отдыхать, выполнять мои указания и потихоньку приходить в себя.
– Да я нормально…
– Нормально, Макар, будет ровно тогда, когда я скажу. Понял?
– Да.
– У тебя ожог сетчатки, думаю, причина ясная – вспышка. Полностью твое зрение не восстановится, но я сделаю все, что могу. В остальном, Макар, организм у тебя молодой и здоровый, совершенно не похожий на среднестатистический местный для тринадцати лет. Ну-ка, рот открой!
Открыл, смотрите. Ашот Ерв… Ера… ну и отчество.
– Сладкое не любишь?
– Люблю.
– Чистишь два раза в день?
– Да.
– Специально витамины пьешь?
– Отец сказал пить, сразу, как приехали.
– А… понятно. Откуда ты, Макар?
– Владик.
– Понял… А мама?
– Мамы нет. Умерла.
– Извини, Макар.
– Да все нормально.
– Хорошо. Организм у тебя молодой, и все приключения перенес неплохо, ну немного переутомился. Я за тобой понаблюдаю, повязку будем менять, через три дня снимем и посмотрим – как да чего. Все ясно, боец?
Макар кашлянул. Боец, блин.
– А я где? Кроме суши?
– Земля Франца-Иосифа.
Вот что он за человек такой, а? Ему вопрос задают, а этот… м-да.
– Отдыхай, Макар. Все вопросы потом.
Отдыхай, отдыхай… а спать снова хочется… точно кровь брал… ? Может, чего вколол…

– Макар, открой рот.
– Я сам могу поесть!
– Ты сам утром всю кашу себе на пижаму вывалил.
– Повязку сними!
– Ашот сказал – нельзя!
– Достал уже Ашот! Что вы меня тут заперли вообще?! Кто вы такие?!
– Макар, стой! Макар!
– Ай!
– Глаза закрой! Вот дурак! Маша, я же просил звать меня, если что!
– Больно.
– Конечно, больно. Терпи, Макар, сейчас пройдет. Да, кстати, Маш у нас две. С тобой сейчас старшая, а младшая даже говорить начнет через год, не раньше. Извини. Раньше не познакомил вас.
– Я и сам могу познакомиться!
– Можешь, Макар, можешь. Ладно, он успел поесть? Хорошо… пусть отдыхает.

– Итак, Макар, давай еще раз и подробнее.
– Иван Сергеевич, зачем?
– Макар, не спорь. Отвечай на вопросы Ивана Сергеевича.
– Хорошо, Ашот.
– …точно нужно?
– Связи нет вообще. Вдруг все же…
– Какой связи?
– Обычной, Макар… Ашот сказал, ты с отцом приехал на Новую Землю?
– Да. С ними тоже нет связи?
– С ними тоже нет связи.
Макар хлюпнул носом. Глаза защипало.
– Тихо, Макар…
– Все нормально. Дайте попить.
– На, пей. Ашот, оставишь нас? Спасибо… В общем, Макар, все на самом деле еще хуже, чем ты думал, ты уже не маленький мальчик, привыкай.
– Ядерный взрыв?
…
– Взрывы. Война. Почему по нам не ударили, даже не знаю. Но нам повезло, Вася с Юрой божатся, наши инженеры, что фон у нас нормальный, не поменялся. Значит, будем жить. А Новая Земля…
– Я понимаю. Нет Новой Земли. Там же военные были.
– Да, Макар, ее больше нет. Но ты живой, ты с нами.
– А «с нами» – это что?
– Потом расскажу. Отдыхай.

– Макар, значит?
– Да.
– А я Василий.
– Здравствуйте.
– Здравствуй. Давай напрямую, вокруг да около ходить тут и не стоит. Я инженер, все здесь на мне с Юрой. Понимаешь?
– Да.
– Инженер и, совсем немного, майор госбезопасности.
– Чего?
– Фэ эс бэ. Знаешь?
– Знаю. Думаете, я шпион?
– Думал бы, здесь ты точно не отдыхал пятый день подряд. Здоровенный лось, а лежит и страдает.
– Это не я, я…
– Никогда не жалуйся, Макар. Сколько ты видел следов от ракет? Где приблизительно?
– Не знаю, меня отнесло же…
– Сколько времени прошло с момента угона буксира?
– Я не угонял, я…
– Да все равно теперь-то. Буксир точно не твой, там твоего только блевотина в углу, значит, по-любому угнал. Сколько времени прошло?
– Часов шесть.
– Ага. Так… сейчас запишу.
– Что это за место?
– Треугольник. Испытательная модель модульного комплекса для нужд Министерства обороны и, чтобы не простаивала, научная станция. Изучали экологию, флору с фауной и все остальное. Теперь будем просто жить, раз уж нам повезло. Нам совсем повезло, у нас даже врач умеет всего помаленьку и даже больше. Ладно, отдыхай давай, Макар. А я за тобой буду приглядывать.

– Макар, сейчас сниму повязку, а ты потихоньку открывай глаза. Не сразу, по чуть-чуть, и не бойся. Больно не будет.
– Совсем?
– Если только пощиплет чуть-чуть.
– Ох…
– Сейчас должно пройти. Если не пройдет, то…
– Проходит.
– И хорошо. Второй глаз открывай… хорошо. Маша, подними занавеску. Свет пока не включайте.
Свет?
Макар моргнул, еще раз. Серая мгла рассеивалась, поддавалась перед неярким северным светом, заходящим через странное, как на корабле, оконце-иллюминатор. О, уже лучше видно, хотя все равно, как в тумане. Но он может держать глаза открытыми и нормально видеть.
– Ну здравствуй, Макар.
Тут даже думать не нужно, сразу все ясно. Ашот Ервандович Епископосян как он есть… только очень уж высокий, плечи широченные… ого. Лысый, борода черная, нос, само собой, большой и горбатый. Он вот этими ручищами его лечил, ставил уколы, забирал кровь из вены?! Вот этими самыми клешнями?!
– Ты смотри, стоит и удивляется.
А это Маша, как мама прямо, возраст такой же, наверное, и волосы длинные и… И девчонка рядом похожа, как две капли воды, по возрасту – ровесница Макара, не трудно догадаться, что это Машина дочь: обе золотистые, с рыжиной, губастые, глаза светлые, и веселые, сразу видно. Он уже знает, что Маша жена Ивана Сергеевича, вот он, наверное, стоит рядом с ними и тоже улыбается. Среднего роста, не примечательный вроде, в очках, на учителя похож и такой же умный. За три разговора с ним Макар успел узнать столько всякого разного, что за год не прочитал.
– Самое главное, Макар, помни – я смотрю за тобой.
Василий усмехнулся. Русый, сероглазый, крепкий, не высокий и не маленький, лицо обычное и ничего примечательного. Макар улыбнулся.
– Здравствуйте.
Они улыбнулись в ответ.
– Ну… – Иван Сергеевич поправил очки. – А теперь пойдем знакомиться. Или поедим сперва?
А вот поесть он бы не отказался.

Треугольник казался вроде бы большим, будучи на самом деле не маленьким, нет, неверное слово. Три длинных коридора, которые соединяют модули, четыре коротких идут с середины каждого длинного коридора к главному модулю, главный модуль поднимается над двухэтажным комплексом еще на пару метров и оканчивается смотровой площадкой. Важнее оказалось другое – сама его хитрая начинка. Но про это Макар узнал позже. А пока… пока он просто шел в компании Ивана Сергеевича и Ашота, ведущих его в первый раз по коридорам, которые вдруг стали ему новым домом.
Есть, конечно, хотелось, но кусок в горло не лез. Перекусив чем-то жидко-суповым в небольшой столовой, запив это все компотом из сухофруктов и с трудом избавившись от той самой, похожей на Машу, надоедливой рыжей девчонки (представившейся, кажется, Анной), Макар остро захотел побыть один. Свою одежду он нашел в шкафу лазарета. Комнат здесь было не много, везде надписи, да и коридоров всего ничего. Ему ведь никто не говорил, что выходить нельзя, верно? Ну, а раз так… Красные на белом фоне стрелки привели к двери, похожей на ту, что была в рубке катера.
Потянув длинную рукоять, Макар попал в небольшой тамбур, в котором едва ли разошлись бы три человека. На стене висела какая-то дребедень вроде веревок, длинноносых молотков. И тут же – три или четыре зеркальные лыжные маски. Макар подумал мгновение и стянул с вешалки одну, нацепив на глаза. Сквозь круглое окошко в наружной двери сверкало солнце. Четыре гулких ступени, и Макар сошел на новую землю.
Наглое белое солнце светило прямо в глаза – хорошо, что надел маску. Но, несмотря на кажущееся тепло, скидывать куртку как-то не хотелось. Пока ждал, что пройдет резь в глазах, продуло ветром чуть ли не насквозь, потому пришлось кутаться в капюшон и прятать руки в карманы. А вокруг была все та же природа, что и на Новой Земле: плоская тундра вблизи, а вдалеке какие-то коричневые скалы. Макару так подумалось, что вдалеке – это скалы, поскольку видел он лишь угловатую кляксу на горизонте. Чуть левее «кляксы» блестел ледник, а чему еще там блестеть? Под ногами пепельно-серая земля хрустела бурыми камешками, лишь изредка зеленея пятнами куцей травки.
Тот что лысый в очках назвал это место – остров Вильчека. Но Макар ощущал себя как минимум на Марсе. И вообще все происходящее как-то походило на сон. Нет, скорее, на бред. Может, он ударился головой и, тихо пуская сопли, все еще лежит в рубке катера? А люди, война, остров и почти космическая станция ему кажутся? Не, ну бывают же такие реалистичные сны – душит какая-то херь, а ты хочешь проснуться и не можешь?!
На плечо с влажным «плюх» что-то шлепнулось, забрызгав маску. Бред, конечно, бредом, но клуши из сна гадили так же, как и в реальности. Отчаянно матерясь, Макар принялся оттирать дерьмо с куртки и маски, попутно изгваздав еще и руки. Возвращаться в помещение обосранным совсем не хотелось, потому, пройдя метров пятьдесят от возвышавшегося центрального модуля станции, Макар обогнул высокий серебристый ангар и уверенно направился на шум прибоя. На крутой пригорок он взобрался с трудом, битый камень осыпался и скользил под ботинками.
Тугой ветер забивал нос соленым запахом воды с примесью не то тины, не то рыбной тухлятины. Но стоя на возвышенности, моря он не видел. Вдалеке отчетливо шумело, кричали птицы, плескались белые разводы, порой искрившиеся на солнце. Моря он не видел, но ощущал его очень близко. Макар разозлился:
– Падла слепая! – земля и вода поплыли перед глазами.
Макар плакал. Он уселся на стылую землю, покрытую фиолетовым мхом, и плакал. Макара прорвало. Его личный мир разрушился. Нет, рушиться он стал год назад, когда ушла мама. С отцом было сложно, с ним было не так, как с мамой. Отец смотрел на него будто на дурака, словно ожидая от сына какой-то промашки, чтобы позлорадствовать, показать свое превосходство, напомнить – «а я же говорил!».
Стянув маску, Макар вытер лицо рукавом и задумался: «А любил ли я отца?» Как маму – точно нет. Ведь мама – это мама! Но отец… Отец рождал в душе целую бурю противоречий. Макар ненавидел и боялся его ровно так же, как ждал его одобрения и скучал в его отсутствие. Отец, так или иначе, был каким-то маяком, центром семьи. Главным их с мамой занятием было ждать папу из вечных командировок.
Да, мир начал рушиться. Но все же оставался привычный порядок вещей: дом, школа, походы в магазин за хлебом. Побродить по округе, забраться в секретное логово на втором этаже пустующего склада, усесться в кресло из старых автопокрышек и забыть проблемы, глядя на синее пламя горящих таблеток сухого спирта. Подразнить собак на старом АТП. Да даже мудило Рябой! Все это было частью пусть и не такой, как хотелось бы, но жизни. Он ощущал одиночество, но одиночество было наполнено какими-то важными мелочами. А теперь?
А теперь пустота. Чужие люди. Война. И да, вот сейчас он, Макар Северов, по-настоящему остался один на один с враждебным миром.
Слезы высушил ветер, настырно дувший с вонючего моря, а задница вконец замерзла от стылой земли. Макар поднялся и направился к воде. Пройдя метров триста, он оказался у обрывистого берега. Голая скала заканчивалась метровой ступенью, переходящей в узкий каменистый пляж, облюбованной группой толстомордых тюленей, валявшихся эдакими черными сардельками. Они, кстати, тухлой рыбой и воняли.
Завидев человека, самый толстый тюлень, поднявшись с каменной лежанки и задрав рыжую морду с огромными усами, дважды коротко пролаял. Не дождавшись от Макара ответа или посчитав его не опасным, снова завалился на подушку из гниющего топляка и гальки, подставляя пятнистое лоснящееся пузо солнечным лучам. Тюлени галдели, чесали друг другу спины когтистыми ластами. Малышня ныряла в большой промоине – каменной чаще, выдолбленной в скале набегавшими волнами. Эти вонючки здесь жили, отдыхали, наверняка считая холодный каменный пляж своим домом. Но его, Макара Северова, дом вовсе не здесь.
Пройдя по берегу как можно дальше от воняющих зверей, Макар зачерпнул воды, оттер куртку и умылся. Было холодно, пронизывающий ветер резал мокрые лицо и руки словно ножом, но возвращаться в прогретое нутро станции как-то не тянуло. Несмотря ни на что, ему не хотелось привыкать к этому месту и уж тем более считать какой-то там трилистник домом, каковым он являлся для странноватых, но приветливых людей.
Макар затянул завязки капюшона и направился тихим шагом вдоль берега изломанной линией терявшегося в тумане Он размышлял: «Все эти Ашоты, Семецкие, Маши живут здесь уже давно. Им нравится? Да как-то насрать. Мне вот совсем не нравится, я уплыву. Сюда же приплыл, верно? Значит, могу и уплыть. Где, интересно, «Енисей»?»
Макар не представлял, где именно мог причалить катер, берег длинный. А учитывая подпорченное зрение, найти «Енисей» смог бы лишь стукнувшись в него лбом. И вообще, он же на острове! Тут все сплошной берег.
– Гуляешь? – послышалось за спиной.
Макар обернулся. Ярко-оранжевое пятно на фоне белесого неба постепенно стало Анной. Макар несколько раз моргнул, нахмурился, но ответил:
– Ага.
– Я так и думала, что ты к морю пойдешь, – одетая в явно большую для нее оранжевую куртку, Анна стояла, спрятав руки за спину. И чего-то ждала.
– А здесь куда-то еще можно было пойти? – язвительно фыркнул Макар.
Подняв с земли обломок гальки, он без размаха запустил его в жирную чайку, собравшуюся приземлиться у его ног. Девочка внимательно смотрела на него, закусив нижнюю губу. Это одетое как попугай с выбившейся из-под шапки золотой прядкой чудо-юдо его нервировало. Макару это не нравилось, но как лучше отреагировать, он не знал. Может, напугать?
– Не делай так! – строго проговорила Анна, поджав пухлые губы.
Пшеничные брови сошлись почти в линию. И вообще, лицо как-то повзрослело, девочка еще больше стала похожа на мать.
– Почему нет? – зло прищурился Макар, подбирая новый камень.
– А зачем?
Макар хотел было ответить «зачем» и даже слово подобрал похлеще, но вместо этого повернулся и пошел по берегу. Аня увязалась следом. Ветер из плотно-упругого превратился в порывистый, но легкий. Макар время от времени подбирал округлый голяш или зазубренный осколок скальника, делал вид, что выбирает цель. Сам же краем глаза наблюдал за шедшей параллельным курсом девчонкой и бросал камни просто в воду.
– Хочешь, морского зайца покажу? – поинтересовалась рыжая.
– Таких не бывает! – хмыкнул Макар, приняв грозный вид.
– Бывает. Спорим?
– Давай. А на что? – азартно блеснул глазами Северов.
– Вот, – на ладошке в вязаной перчатке поблескивал перочинный ножик с синими накладками.
– У меня есть такой… – на полуслове осекся Макар и вспомнил – в карманах-то ножа и нет. Неужели потерял? Да, только обратил внимание: часы тоже пропали.
Аня подошла ближе и, с улыбкой глядя на растерянного Макара, протянула ножик.
– Забирай, он же твой. Когда тебя принесли, ножик выпал из кармана. Ашот Ервандович почистил его, от воды соленой сильно заржавел. Бери.
Чуть помедлив, он схватил нож, еще пахнущий соляркой, повертел в руках, рассматривая торцы со следами наждачки. Даже открыл лезвия, будто проверяя, не украли ли их. И буркнул:
– Спасибо.
– Пожалуйста, – просияла Анна, став совсем золотистой.
– Ну… так зайца покажешь?
– Пойдем, – Анна пошла вдоль берега туда, откуда они только что пришли. Дойдя до лежбища тюленей, она остановилась. – Вот.
– Так это же тюлени-вонючки! – возмутился Макар.
– Морские зайцы.
– Да-а ладно.
– Папа говорит, что их еще лахтаками называют. Но про зайцев мне больше нравится. Посмотри, какая лапочка, – белозубо улыбнулась Аня, тыча пальцем в давешнего тюленя, облаявшего Макара. – Мордочка рыженькая, и бровки тоже. И усы какие!
– Тюлень. И вонючий. Но усы здоровские, да, – согласился Макар глядя на рыжемордого толстяка, нежившегося на солнышке.
– Я его Васькой зову. Он у них вожак. Жалко, рыжика с собой забрать нельзя, – вздохнула Анна. – Я бы его в комнате держала.
И вонял бы он протухшей рыбой, хотел добавить Макар, но не стал. Зато придумал другое:
– А вы даже похожи. Оба рыжие. Только ты рыжая-бестыжая! – хохотнул Макар, но совсем не зло.
Анна сначала растерялась, захлопала глазами. А затем, хитро прищурившись, показала Макару язык – обмен любезностями состоялся.

Они шли по берегу, подбирая с земли камни, – интересные складывали в карман Макару, а обычные, просто бросали в море – кто дальше.
– Аня, а ты знаешь, где катер? Ну, тот, на котором я приплыл?
– Я к нему не ходила, – она подобрала округлый голяш, белый с черной полосой. – Он там, далеко.
Макар остановился. Глядя в сторону этого «там», то есть вперед.
– Может, сходим? Посмотрим. Да и часы поищу.
– Нет. Далеко, – как-то испуганно проговорила Аня. – И возвращаться надо.
– Почему?
– Ты медведя видел?
– Ну, в зоопарке, – пожал плечами Макар, перешагивая расколотый череп какого-то зверя.
– Белые здесь водятся. И вообще, без взрослых ходить нельзя. Опасно.
– Я не боюсь! – гордо выпятил подбородок Макар.
Но Анна не оценила. Махнув рукой, направилась в сторону видневшейся над скалой мигавшей красным лампочки. Зашвырнув последний камень, Макар направился следом. Скала, закрывавшая собой главный модуль станции, оказалась составленным один на другой штабелем морских контейнеров увязанных тросами. Макар взобрался по лесенке на самый верх и втянул за собой Анну.
Сложенные подковой стальные «кубики» прикрывали собой стоящий у подножия невысокого холма купол станции. Сама станция на какой-то там «трилистник» похожа не была. Скорей напоминала знак из стародавней игры, где мужик с бородой и в очках бегал с монтировкой и всех лупасил, даже цвет совпадал – оранжевый. А еще она походила на английскую букву «Y» с прицепленной на каждый из концов приземистой юлой, собранной из квадратиков. В самом центе торчала еще большая юла – главный комплекс. Крыша, несмотря на черный цвет, ярко блестела на солнце. Ну а лампочка, видневшаяся из-за горы контейнеров, оказалась верхушкой флагштока, на котором гордо развевался триколор.
Еще не восстановившееся зрение не давало Макару возможности рассмотреть детали, многое вокруг оставалось черным или серебристым пятном.
– Аня, ты же все тут знаешь?
– Еще бы.
– Ну так… расскажи.
– Хм, – призадумалась Аня, усевшись по-турецки на холодное железо контейнера и подперев кулачком голову. – Во-он там, слева от главного выхода, видишь?
– Не очень, – признался Макар.
– А, у тебя же… – спохватилась девочка. – Блестящее, видишь?
– Да.
– Это ангар. Там вездеход стоит. А справа от ангара черный квадрат – это наше хранилище. Вообще их несколько таких. Дальнее – это для солярки. Те, что ближе, для еды ну и всякого-нужного.
– Понятно. А ты здесь давно?
– Мы с семьей приехали полгода назад.
– Правда?! Я тоже с полгода как с отцом… – И вдруг как-то накатило.
Глаза стало щипать. Чтобы не расплакаться перед девчонкой, Макар закусил губу и отвернулся. Аня хотела что-то сказать, но передумала и направилась к лестнице.
– Пойдем, Макар, надо возвращаться. А то искать начнут. Я же без спроса ушла, от мамы прилетит.

Глава третья

– Все здесь? – Иван Сергеевич осмотрел «всех». – Хорошо, давайте начнем.
Макар чуть не прыснул, понимая, что окончательно освоился. Люди тут строгие, серьезные, но иногда… ох уж это «иногда». «Все» присутствовали полностью и их, «всех», вместе с Макаром насчитывалось хрен да маленько.
Иван Сергеевич Солодовников да Мария Петровна, муж с женой, ученые, ихтиолог и зоолог, разбирающаяся в мудреной орнитологии. Двое.
Аня, их дочка, на год моложе самого Макара. Трое.
Ашот Ервандович, Макар уже научился выговаривать его отчество, Епископосян, целый врач. Четверо.
Жанна, отчества так и не назвавшая, Львова, студентка-биолог. Пятеро.
Маша Львова, кроха двух лет, сейчас показывающая Макару язык. Шестеро.
Василий Васильев, тот самый инженер, механик и, по совместительству, сотрудник ФСБ, смотрящий за Макаром. Семеро.
Юрий Семецкий, еще один инженер, только что теплотехник. Восемь.
И, собственно, Макар. Девять.
Вот они и все.
Но зато каждое собрание, а Макар был на трех, всегда начиналось с «все здесь?». Ну а дальше, само собой, начинали. Только вот все три предыдущих сходки странноватой компании, обитающей почти на космической станции, не начинались с настолько хмурых лиц у всех взрослых.
– Юра? – Иван Сергеевич уставился на худого и длинного теплотехника, не такого старого, как сам тридцати трехлетний начальник станции, но и не молодого – двадцать семь, как никак.
Юра Семецкий, в самом начале эксперимента, полгода назад, начавший отпускать бороду, потрепал ее, жидко-козлиную, и начал:
– Ну, в общем, проблемы есть, товарищи.
– Товарищи в девяносто первом остались, Юрочка, – сообщила Жанна, которая любила спорить по любому поводу. – Мы тут все же господа и… Ты понял, да?
– Попрошу не обобщать, – поправил Василий. – Кому и остались, а кому и уставное обращение.
– Вам-то, гэбэшникам, только этим и тыкать! – Жанна нахмурилась, стрельнув живыми карими глазами в него, скорчила всю свою подвижно-курносую рожицу и…
– Да хватит уже, ребят! – Маша стукнула кулаком по столу. – Вы детям какой пример показываете?!
Вторая Маша, вздрогнув от неожиданности, всхлипнула и покосилась на мать, явно думая – стоит реветь или нет? Но решила промолчать.
– Я продолжу? – поинтересовался Юра, расстегивая форменную спецовку и выпуская наружу лицо товарища Че, который был нарисован на его футболке.
– Да, – Иван Сергеевич потер переносицу. – Давайте не отвлекаться.
– Извините, – Жанна вздохнула и пожала плечами, мол, не удержалась, я ж девушка и все такое.
Васильев извиняться не спешил. Да никто и не требовал, не то время на дворе.
– Лето скоро закончится, – Семецкий заметно нервничал, постукивал ручкой по толстому блокноту. – Пока мы можем пользоваться генераторами, работающими от солнечных панелей. Интересная разработка, хотел бы посмотреть на проектные документы в начальной стадии, даже гордость берет за наших. Поглощение и КПД в пиковые показатели переходят сто процентов… Глупо звучит, но других слов не подберешь.
– Юра… – Иван Сергеевич нахмурился.
– А? Да, точно… В общем, все просто. Лето заканчивается, наступает полярная ночь и генераторы не работают. Ветряки, думаю, придут в негодность уже зимой, если только не законсервировать четыре штуки и не посмотреть, как работают два. Если, как заложено проектом, не случится оледенения, то электричество у нас будет… для освещения. Для ТЭНов и, сами понимаете, горячей воды, будет не хватать.
– Горячая вода нужна… – огорченно вздохнула Маша. – Да и…
– Сейчас! – Семецкий поднял руку. – Дайте закончу. Танкер был здесь месяц назад, наши цистерны полные, под завязку. Но топить только северной соляркой будет сложно, даже закрыв большую часть Треугольника.
– Закрыть? – Жанна недоуменно посмотрела на него.
– Закрыть! – рубанул Васильев. – Отапливать станем основной корпус, надо будет подойти к вопросу серьезно. Рассчитать количество протопок в сутки и выдерживать их в обязательном порядке. Плюс, коллеги, закрыть Треугольник просто, отсеки и коридоры для этого подготовлены. Но дополнительно стоит провести работы по утеплению переходов, может даже запенить полностью. И модуль следует превратить в жилье, не выпускающее тепла по максимуму. Юра, ты же сможешь рассчитать?
Семецкий хмыкнул, кивнул. Товарищ Че, следуя его движениям, кивнул следом.
– Уже. И даже соглашусь. Больше скажу… – Семецкий, подмигнув Макару, сделал обычный фокус – достал из кармана кубик Рубика, раскрутил и начал поворачивать грани. – Будь мы на земле, а не на камнях, то предложил бы не терять времени. Начать копать ров вокруг Треугольника, а выкопанную землю использовать для насыпи вокруг. И закрывать станцию таким нехитрым образом со всех сторон, накрыв и сверху. Теплоизоляция эта стара как мир, но действенна.
– Но мы на камнях, – Иван Сергеевич кивнул. – Есть альтернативы?
– Если госбезопасность изволит раскрыть некоторые секреты…
Васильев вздохнул, прищурился:
– Ну?
– Быстровозводимые ангары, нет ли таких поблизости?
– Для основного корпуса?
– Да.
Васильев помотал головой.
– Думаю, есть что-то похожее, но старое, еще советское. И не особо близко. Ехать надо. А это, сам понимаешь, уже не экономия топлива.
Макар даже расстроился. Ведь на станции был транспорт… да еще какой! Гусеничный великан «Вездесущий», два огромных корпуса, выкрашенных в снежный камуфляж, прятался в металлическом гараже неподалеку.
– Это да, но…
– Надо подумать, – Иван Сергеевич постучал по столу. – Василий, для начала нужно понять – стоит ли вообще туда ехать, так?
– Стоит, – Ашот кашлянул. – Если все басни, что я слышал, правдивые хотя бы на половину, то где-то неподалеку много бочек советской солярки для Крайнего Севера и армии. Тут мерзлота, соляра как желе, да еще твердое, но…
– Ервандыч, ты меня удивляешь, – улыбнулся Васильев. – Веришь бабкиным сказкам? Ай-яй-яй.
– Сказки или нет, Вась, это тебе лучше знать, – Ашот в ответ не улыбнулся. – Я на будущее думаю. Медицинский модуль надо оборудовать дополнительным генератором, добавить бочек в хранилище. Я без света, если что, оперировать не научен. Не говоря про детей.
– А что дети? – удивилась Жанна. – Что сразу дети?!
– Я про будущих, – Ашот зевнул. – А они будут, сто процентов.
Макар чуть не захохотал. Вот выдает иногда Ашот, а? Какие дети, ядерная война, они тут сидят на скалах, жопы морозят, жрать скоро нечего будет, а он все про детей. Ох уж эти взрослые.
– Надо заняться оранжереями, – Жанна вздохнула. – А это электричество, без него толку никакого.
– На Соловках монахи даже дыни растили, веке так в восемнадцатом еще, – поддел ее Семецкий. – И…
– И больше читай беллетристики, не такое узнаешь! – отрезала Жанна. – Дыни ему… Виноград мне тут тебе вырастить не нужно?
Дальше они, как и всегда, начали спорить. Аня как-то раз по секрету сказала Макару причину. Просто Семецкий очень уж был похож на папу маленькой Машки, то ли бросившего Жанну с ребенком, то ли вообще никогда свою дочку и не видевшего после знакомства с ее мамой.
– Я у отца ключ взяла, – прошептала Аня, незаметно добравшись до Макара. – От того самого отсека.
Ох ты ж… Макар покосился на нее с уважением. Тот самый отсек, наверное, с оружием. Не зря же ключи есть только у Васильева и Аниного папки, верно? А это интересно, и…
– Эй, молодежь! – раскатилась гроза Маши-старшей, порой становящейся очень уж строгой. – Хватит шептаться, пора уже взрослой жизнью жить начинать.
Макар сел как на уроке, старательно не привлекая к себе внимания.
– Вопросов много… – Иван Сергеевич щелкал и щелкал ручкой. – Надо…
В перерыв Макар не удержался и удрал. Прямо к тому самому отсеку и с ключом. Аня хотела спорить, но… но почему-то промолчала. И хорошо.
Длинные коридоры Треугольника, пока еще не закрыли их большую часть, были сами по себе. Ящики с какими-то крайне нужными науке образцами, аккуратно расставленное и еще не распакованное оборудование, привезенное для продолжения исследований. Макар видел несколько раз, как Маша проходила здесь, трогала, гладила рукой большие контейнеры и останавливалась между двумя из них. Замирала и стояла так несколько минут, зажав лицо в ладонях и тряся плечами. А еще говорят, что дети впечатлительные.
До нужной двери он добрался почти бегом, по дороге захватив куртку, шапку и переобувшись. А как еще выходить на улицу?
– А-фи-геть! – Макар замер.
Реальность превзошла ожидания.
За обычной, как и десятки остальных, просто белой дверью прятались сокровища. Да и сама дверь под пластиком вдруг оказалась толстой и стальной. Потому как скрывала КХО, комнату хранения оружия.
Десять АК с металлическими складными прикладами.
Один пулемет… без коробки. А жаль.
Винтовка! Только прицел отдельно.
Какое-то огромное помповое чудовище, чуть меньше самого Макара, росшего не особо быстро.
Ага… а вот и что-то нормальное. Да еще и большого калибра, хотя с виду АК…
Макар взял большой пластиковый рожок, уважительно посмотрел на крупные патроны. Такие, вроде, должны быть охотничьими. Ну да и ладно, так оно даже лучше, в случае чего песца подстрелит или тюленя. Сложенный приклад черного толстоствольного чудовища он отстегивать не стал, и так пойдет.
Зачем ему вообще все это нужно? Макар как-то и не мог объяснить. Он устал чувствовать себя маленьким и слабым, даже видеть получалось лучше, но не как раньше. А погулять с оружием – это хорошая идея.

Снаружи ничего не поменялось. Скалы, ледник полоской за спиной, горка по правую руку, закрывающая станцию, каменюги и галька пляжа, серой полосой в обе стороны. И вода, сливающаяся с темным горизонтом.
– Зайцы, блин! – Макар криво усмехнулся. – Я щас посмотрю, как зайцы бегают.
Тюлени никуда не делись, лениво косились на него, и только Васька, фыркая, ревел. Щас бы ка-а-а-ак в голову его тупую-усатую влепить, да?
– Живи, дурак… – Макар усмехнулся.
Повесил оружие за спину, перекинув ремень поперек груди, пошагал дальше, не оглядываясь.
Тюлени заухали, замычали. Он оглянулся на них… уплывают. Наконец-то, хоть тянуть от них тухлятиной не будет. А то аж глаза ест.
– Плывите, идиоты, пожалею пока! – Макар наклонился за камнем, прищурил слезящийся глаз и выпрямился.
Не успел, блин, вон, мелькают блестящие головы и уже далеко. Да и не больно-то хотелось.
Он побрел вперед, незаметно уходя все дальше от Треугольника. Море шумно дышало, гоняло разволновавшиеся тяжелые горбы волн, тяжело ударяло о берег, шипело, разбиваясь о валуны. Ветер тянул солью и подгнивающим чем-то, даже без тюленей. Вот еще беда, нюхай теперь это все постоянно… хоть ищи катер и пытайся уплыть. Знать бы еще, как починить, эх…
Галька скрипела под подошвами. Ботинки ему нашли специально, чтоб тут ходить и не поскальзываться. Добрые души, настоящие хорошие взрослые, заботливые и внимательные. А он просил?
Макар остановился, глядя прямо перед собой. Море вздыхало все сильнее, раскидывало седую зеленоватую воду высоко и широко. Шторм начинается, не иначе. Даже обидно, мира он не посмотрел, ничего не увидел. Родители один раз летали в Тайланд с ним, а он ничего и не помнит, совсем. Маленький был. Сиди теперь посреди скал этих, чаек подстреливай… или тут уже не чайки? Да и ладно, узнает, кого тут подстрелить можно, а кого нужно бояться. Хотя, кого ему тут бояться-то? Даже сейчас, одному? То-то же…
Он замер. Непонятная пока острая тоска вдруг кольнула от ушей до пяток, заставила занервничать. Почему, а?..
Тихо. Очень тихо вокруг. Кроме ворчащего моря – никого не слышно. А Макар и сам не заметил, как привык к такому простому шуму, незаметному для уха. Птицы галдят где-то дальше… обычно галдят… а это даже их не слышно. Тюлени, Аня говорила, есть вон за тем мысом, он же их слышал каждую прогулку. А это… тишина. И даже мелкота, вроде леммингов, порой пересвистывалась, редко, но уже знакомо. Что такое?!
Ветер еще вот подвывает, рвется на кусочки где-то в скалах, тоненько так звенит в ушах. Или это тишина? А ветер-то пахнет опять не только морем, снова несет гнилью какой-то, не как от тюленей, но ощутимо.
Макар завертелся, зашарил глазами вокруг, стараясь понять причину страха. Камни, снова камни, валуны чертовы, поблескивают черными и серыми боками, высокие, даже повыше его будут. Мох по твердым бокам кое-где, да по мерзлой тверди под ногами, серый, желтый, с еле заметными зелененькими крапинками. Похож местами на пух, торчит проплешинами. Пятна светлые небольшие, сантиметров тридцать, неровными такими кусками. Вон только один большой желтый кусок… снова серое, сослепу даже потерялся… вернуться надо, зацепиться за приметное желтое пятно… где оно?
А где он сам?!
До станции идти километр, наверное… Макар зашел в прибрежный каменный лабиринт далеко, сам не заметив, как так вышло. Блин.
Желтое пятно вдруг мелькнуло где-то сбоку. Мелькнуло и снова пропало. Ветер мотнулся с той стороны, пахнул тухлым, густо и страшно.
Макар, отступая и стараясь не запутаться среди черно-серых боков валунов, тянул на себя оружие, перекидывая вперед со спины. Ствол за что-то зацепился, не слушался… ну, давай!
Получилось, получилось! Так, где предохранитель? Вот, большой флажок, все, как в фильмах. Затвор, точно, затвор! Металл успокаивающе лязгнул, дослав патрон. Вот теперь хорош. Ветер бросил в лицо еще запаха, пробрав полностью и заставив покрыться мурашками. Быстрее назад, быстрее! Макар, отступая, щурился, высматривая желтое пятно между камнями, и кусал губы. Страх нарастал сильнее.
Между последними валунами он выскочил пробкой, чуть не упав, но не обернулся, не побежал. Что-то внутри отчаянно билось, не давая так поступить, какие-то остатки здравого смысла и чего-то услышанного на уроках. К кому нельзя поворачиваться спиной и убегать?
– К медведю, – Макар сглотнув пересохшим горлом, всхлипнул.
Медведь вышел из-за камней обманчиво неторопливо, он медленно переваливался с одной огромной лапы на другую, ставя их почти крест-накрест. Не белый, желтый. Черного немного, глаза, нос и узкие черные губы. Зверь, не останавливаясь, начал шагать шире, на глазах разгоняясь.
Макар взвизгнул, вцепился в цевье, нацелив дрожащий ствол на зверя. Нажал на… как ее, как… нажал, еще нажал…
Спусковой крючок до конца не доходил. Упирался во что-то, несмотря на опущенный ранее предохранитель, и все. Медведь, перейдя в галоп, побежал, наклонив голову, не ревя, не открывая пасть, просто побежал вперед.
– Вниз! – рявкнули из-за спины.
Макар упал, отталкиваясь ногами от гальки спиной отползая от несущегося ужаса.
И закричал, когда над головой ударил гром, пронзая грохотом насквозь. Звонкий лязг металла, тут же перекрытый вторым выстрелом, он почти не услышал.
Медведь заревел и сразу заткнулся. Первый заряд попал в лапу, на глазах разорвавшуюся до мяса и летящих ошметков. Второй врезал прямо в голову, раскидав половину башки на пару метров в стороны.
Макар шумно хватал воздух, не вставая, пока кто-то не рванул вверх за шиворот, разворачивая его к себе.
Васильев, вытаращив побелевшие глаза, раздувал ноздри, глядя на него. Поднял руку, явно желая вбить Макара по пояс в землю. На плече, остро пахнув порохом, разогретой сталью и смазкой, висело то самое помповое чудовище.
– Тихо, Вася! – Ашот прихватил Васильева за плечи. – Тихо…
– Ты медведя убери, Ашот, – стараясь не орать, протянул Васильев. – А я пока пойду. Мне с молодым человеком пообщаться надо. Тихо. С глазу на глаз.
– Да куда же я его уберу, Вася, – Ашот покосился на ало-желтую груду, подтекающую темно-красным. – Он же…
– А ты подумай, Ашот, – Васильев дернул щекой. – Хотя, нет. Ты сходи, там в дальнем коридоре капканы есть, принеси. На песцов поставим, они ж набегут, медведятинки пожрать.
– Медвежатины.
– Да хоть пиздятины! – рявкнул Васильев. – Ты не переживай, лечить тебе его заново не придется. А похоронить, если что, сам смогу. В печке спалю, вместо дров. Хоть какая-то польза будет от дебила. «Вепря» у него забери.
– Кого?
Васильев кашлянул, поправив чудовище на ремне через плечо.
– Дробовик. «Вепрь» называется. И это, Ашот…
– Что?
– На всякий случай, этому вряд ли пригодится, так хоть ты запомни: из него стрелять со сложенным прикладом не получится. Требование такое, у МВД, чтобы…
– Я понял, понял… Ну, иди. Только аккуратнее.

Первой попалась Аня, запыхавшаяся, красная и зареванная. Иван Сергеевич догнал ее через несколько секунд. Вся станция оказалась тут, кроме Жанны. Стояли, смотрели на Васильева и Макара, бредущего вслед за злющим крепышом.
– Юра, – бросил Васильев, – там Ашоту нужно будет помочь.
– А чего там?
– Медведь. Ты иди, захвати капканы, на песцов поставите.
– Какой медведь?! – пискнула Аня.
– Белый. Все хорошо, идиота я спас, – Васильев говорил не останавливаясь. – Заходите внутрь, дел еще много. Маша!
– Да?
– Он сегодня не ест. И завтра не завтракает. И посуду моет неделю… две. Как в себя придет.
– Вася…
Иван Сергеевич дернул жену за рукав. Та оглянулась, открыла рот и… и промолчала.
А Макару вдруг захотелось оказаться в катере в шторм. Там было не так страшно.
В КХО они не пошли. Васильев, что-то там насвистывая, помахал встретившейся по пути Жанне и вдруг остановился.
– Жанна, а медвежья печень нам не нужна?
Жанна замерла.
– Какая печень?
– Медвежья… У них же в печени каких-то веществ много?
Та кивнула.
– Ну вот Юра сейчас в охотничий отсек пойдет, ты ему скажи, чтобы вырезал и захватил с собой. Может, еще что-то можно.
Так и оставив ее стоять, раскрыв рот, Васильев погнал Макара вперед, чуть ли не пинками. Ровно до своего дальнего подземелья, почему-то уходившего вниз, со ступенями и все такое.
Макар, оказавшийся в жилище фээсбэшника в первый раз, даже не смотрел по сторонам. Не до того ему было, прямо совсем. Страх накатывал все сильнее, даже больший, чем от медведя. Васильев, быстро выкинув последний патрон из стального монстра, бережно повесил того на самую обычную вешалку. Подвинул себе стул, сел, не глядя протянул руку в сторону и, выудив из шкафчика обычную фляжку, приложился. Пахнуло спиртом, вернее, тут Макар бы не ошибся, коньяком. Возможно, что хорошим, он не особо разбирался. Отец коньяк любил и…
– Вон та штука называется КС-23, – Васильев, еще раз нырнув рукой в шкафчик, достал сигарету и зажигалку, закурил, не отрываясь от глаз Макара. – Вообще, штука для разгона демонстраций и митингов. Но можно заряжать патронами с картечью. Ствол, кусок ты дебила, калибром как у зенитки. Потому и смог убить медведя. Понимаешь?
Макар кивнул.
– Сникерсы любишь? – вдруг поинтересовался Васильев.
Макар пожал плечами.
– Ближе подойди, – очень ласково попросил Васильев. – Посмотри на потолок.
Макар посмотрел. И тут же в горло, по уже выступающему кадыку, прилетело ребром ладони.
– Вот тебе и сникерс.
Макар, сглотнув, покосился на своего собеседника со страхом. И правильно. Когда прилетело в ухо, он не заметил, отлетев в стену.
– Ко мне, – Васильев явно успокоился, затушив сигарету в пепельнице. – Курить из-за тебя чуть не начал, говнюшонок. Ко мне, сказал!
В этот раз досталось в солнечное сплетение, прямо в него… Макар, свернувшись на полу, еле дышал.
– Встать!
Он встал. Уставился в бешеные глаза Васильева.
– Ты слышал, что нельзя вот так выходить без взрослых?
– Да.
Вспыхнуло в голени, прямо посередке. Он всхлипнул.
– Встать!
Макар снова встал.
– Кто разрешал брать оружие?
– Никто.
Васильев, глядя на него, вздохнул.
– Бить больше не буду. Не бойся. Стул возьми и сядь напротив.
Он сел.
– Говорят… – Васильев странно дернул лицом. – Говорили, что детей бить нельзя. Думаю, ты в чем-то согласен. Только, Макар, дело вот в чем… ты не особо и ребенок. А еще, если уж бить того, с кем тебе жить, надо объяснить из-за чего. Обидно не так сильно будет.
Не так сильно? Макар, уже приходя в себя, думал про синяк на ноге, про режущую и едва затихшую боль в животе. Про…
– Ты меня слушай, а не себя жалей, дебил! – Васильев, покрутив в руках сигарету, хотел ее сломать, но удержался. Убрал назад, закрутил фляжку и убрал ее тоже. – Ты достал себя жалеть! Бедный несчастный мальчик, оказался черт-те где, один, без семьи. Эти-то, посмотрите на них, с семьями… Да?
Макар вспыхнул, открыл рот. Увидел рамку с фотографией на столе. И не смог ничего сказать. Васильев там сидел в обнимку с красивой женщиной и двумя девчонками, близняшками.
– Так уж вышло, Макар, что ты не помер в море, не замерз насмерть и не околел от шока. Так зачем ты так усердно старался сам себя ухайдакать сегодня?
– Я не подумал.
– А ты думай, пацан, думай! – Васильев постучал ему по голове пальцем. Прямо по лбу. – Тебе голова нахрена? Есть в нее, что ли, или думать… хотя бы иногда? Оружия тебе хочется? Так ты подойди и поговори, попроси объяснить, попроси научить. Мы с тобой, Макар, на краю земли, сдохшей, убитой людьми. Но мы-то живые, все здесь живые. И у нас больше никого нет, понимаешь?
– Да.
– Поверю… – Васильев вздохнул. – Знаешь, что было бы, если бы медведь тебя задрал? Аня ревела бы, Жанна ревела, а Маша ревела и считала бы себя виноватой. И Ивана тоже считала бы виноватым. Из-за сраного ключа, что ты попросил спереть. И тут такое бы началось, Макар… Женщины же не могут не казнить себя или не искать виноватого, вот и началось бы. А сейчас это нам совершенно не нужно. Это для нас смертельно, Макар, если у нас тут разлад начнется. Тебе тут совсем плохо?
Ему? Макар, чувствуя себя как-то чересчур странно, задумался. Да нет, не плохо…
Если не сказать наоборот. И…
– Простите.
Васильев кивнул.
– Ты понял, что прежде чем делать что-то, надо хотя бы немного подучиться? Что нельзя думать только о себе, а надо пытаться включать голову и думать обо всех?
– Да.
– Прощаю. Сейчас иди к Юре и попроси его научить тебя работать с насосом.
– Каким?
Васильев хмыкнул.
– Погружным и ручным. Электричество надо экономить, а нормальный туалет здесь не вырыть, к сожалению, без тринитротолуола. Потому имеющийся надо регулярно откачивать, вывозить все откачанное и сливать подальше от станции. Ты же не хочешь нюхать дерьмо? Вот и я не хочу.
Макар вздохнул и встал. Голос Васильева догнал его на выходе:
– Завтра, вместо завтрака, два часа физподготовки, а потом изучаешь матчасть имеющегося оружия. Начнем с «Вепря», раз уж он тебе так понравился.

Глава четвертая

Встал, умылся, зарядка.
Завтрак, физо с Васильевым, матчасть.
Таскать, носить, конопатить, замазывать, упаковывать.
Обед.
За насос, тачку в руки, лопату на ремне за спину и вперед, за камни, два километра. Васильев сзади, с АКМ.
С Семецким – обслуживать солнечные батареи.
С Ашотом – драить медицинский отсек топленой с ледника водой, наполовину разбавленной хлоркой и еще чем-то.
Ужин.
С Иваном Сергеевичем и в компании Ани – литература, математика, география, история. Когда может Жанна – биология. И тут учиться.
Чай. Можно посидеть и послушать разговоры людей. Хотя Макара выключало сразу после окончания уроков. Иногда он просыпался на плече Ашота, несущего его спать. Иногда доходил сам, подпираемый Васильевым.
Потолок собственной спальни Макар всегда видел только в полоску. Из-за поднимающихся по часовому механизму жалюзи, обманчиво создающих ощущение утра сразу после удара бронзового колокола-рынды из столовой. Утро…
Встал, умылся, зарядка.
– Каша? – Макар шмыгнул носом, глядя на серо-бурую массу в тарелке.
– Не пфофто кафа! – Ашот поднял вверх палец. – Оффянка! Фамая…
– Ашот, ну кто говорит с набитым ртом? – Маша вздохнула. – Пример плохой подаешь. Да, Макар, овсяная каша, у нас ее достаточно много. Сегодня на воде, но с маслом. В воскресенье сделаем на молоке и даже с сахаром.
– Ага… – вздохнул Макар и подхватил полную ложку.
– Самая лучшая каша для завтрака, между прочим! – Ашот, доев свою порцию, отодвинул тарелку и быстро глянул на кастрюлю. – Очень полезно для сердца, сосудов и…
– Добавки? – Маша кивнула врачу.
– Нет, спасибо.
– Ты же не наелся.
Ашот встал, улыбнулся ей и пошел к себе. Он всегда уходил к себе, когда Маша предлагала ему добавки. Макар вздохнул. Да понятно же все, чего тут…
Нормальных продуктов на базе вроде бы много, но насколько? Иван Сергеевич говорил про запас на год, рассчитанный на ученых и десяток военных, тех самых. И о том, что некоторые продукты они могут и не сохранить, при всем желании. Вот странный тоже, а еще ученый. Тут же вечная мерзлота, даже Макару известно. У них продсклад в специально устроенном месте, лежит себе, морозится. Что ему будет?
Наверное, Ашот хотел ту же самую кашу надолго растянуть, может, чтобы маленькая Машка ее поела побольше, кто знает? Он сам-то, медик станции, вон какой огромный, а порции, когда рассчитывал и расписывал нормы, себе точно урезал. Макар слышал, как Иван Сергеевич с Машей это обсуждали. И даже попытались обмануть Епископосяна, накладывая ему больше. Только врача не проведешь, он точность знает и любит. Не постеснялся как-то утром встать и уйти с тарелкой к себе. А там, все знают, медицинские весы, точные до мили-мили-чего-то. Ну и все, после этого ему накладывали ту самую норму.
Самое интересное, что Макару полагалась норма, как взрослым мужикам. Ашот так и сказал – у него, мол, Макара, сейчас самое созревание, организм может еду переваривать как бешеный, знай, подкидывай.
Но…
– Макар! – Семецкий плюхнулся рядом, как всегда довольный, в белой с черными рукавами футболке с полупрофилем Че. – Ты мне сегодня прямо с утра нужен!
– Нафига?
– Макар! – Маша нахмурилась и кивнула на вход, где уже появилась Жанна с Машенькой.
Упс… Еще научится, малолетняя-то, да. Макар демонстративно шлепнул себя ладонью по губам.
– Нам с тобой надо проверить кабели к ветрякам, снять консервационную смазку, взять нужную, смазать все необходимое и включить первый. Задача ясна? – коротко ответил Семицкий.
– У меня это…
– У тебя помощь Юре, – отрезал Васильев, как всегда бесшумно появляясь сзади. – А «это», если тебе так удобнее называть теорию и практику использования ножей, пока отложим.
Вот и спорь тут после этого. Макар, проводив взглядом спину крепыша фээсбэшника, вздохнул, гася тут же вскипевшее в душе нечто черное, что заставляло перечить. Пожал плечами, мол, надо так надо.
– Так! – Иван Сергеевич, в рабочем комбинезоне и со следами от маски на лице, явно пришел из лаборатории. Каждое утро теперь начиналось с забора воды и ее анализа на радиационные, боевые, химические и прочие загрязнения. Само собой, то же самое проводилось с почвой и воздухом рядом с Треугольником.
– Все чисто, – Иван Сергеевич довольно поцеловал жену в щеку. – Выход наружу разрешаю.
Тоже нововведение, привыкли все, больше всех огорчалась свободолюбивая Жанна, а больше всех поддерживал – Васильев. Жанна называла его сталинистом и сатрапом, а Васильев только усмехался в ответ.
– Макар, ты собирайся и жди меня у тамбура.
Тамбур, основной вход в станцию, выглядел очень скромно. Так, дверка, подумаешь. А вот за ней, с целой настоящей переборкой, находился настоящий вход, оборудованный серьезным запорным механизмом и системой мгновенного закрытия. Гермоворот на станции никто не предусмотрел, но Иван Сергеевич смело заявлял, что они бы и не пригодились.
Все остальные выходы наружу, после медведя, перекрыли. Оставили только пост на модуле, выходящем к морю, каждое утро там кто-то бывал с биноклем, задерживаясь на час-полтора.
Собирайся и жди… Эх.
Макар встал, незаметно прихватив три галеты из упаковки к чаю, который он сам уже выхлебал и галеты положенные тоже съел. Чай Маша заваривала вкусный, крепкий, выливая туда столько сгущенки, что могло что-то да слипнуться. Ашот ничего против не имел, даже наоборот, считал, что дополнительные калории и хорошее настроение от сладкого в такой ситуации не повредят. А сгущенки, по какой-то ошибке, в хранилище оказалось в три раза больше нормы. И пока Маша всех баловала. А галеты…
– Да пусть идет, – махнул Васильев. – Ему расти надо, мускулами обрастать. А галеты, это еще детское. Маш, а, Маш?
– Что?
– Не спросил у Ашота – как его глаза-то?
Маша вздохнула, покосилась на Аню, переживавшую за Макара как за родного.
– Полностью не восстановятся. Через год будет ясно – на сколько процентов. Нужно бы очки придумать. Только из чего?
– Поищем, – Васильев усмехнулся и взялся за еду.
Маша, прищурившись, хотела что-то сказать, но не стала. Раз Васильев сказал «поищем», то… То секреты Треугольника становятся все шире и глубже. Мало ли, чего тут только нет в некоторых, все еще запечатанных, отсеках.

Как надо выходить наружу? Эту науку Макар в последнее время усвоил весьма надежно, спасибо Васильеву и его подзатыльникам.
Надеть термобелье. Это раз.
На ноги удобные высокие гетры. Это два.
Теперь свитер с горлом. Штука хорошая, воротник не растягивается, хотя военно-казенный.
Теплые непродуваемые брюки с подтяжками. На коленях и бедрах вставки, чтобы на камнях не сильно убиваться, карманы, вот тут, удобные. А еще петли под карабинчики, если что прицепить.
Блин… чулки забыл. Ладно, и носки сойдут. Где ботинки? Вот они. С обувью ему повезло, нога выросла до сорокового, а Маше Иван Сергеевич привез сразу семь или восемь пар на несколько времен года. Запасливый мужик Иван Сергеевич, и хорошо, что у Макара с Машей размер одинаковый.
Перчатки, маска-шапка на голову и куртку, капюшон пока не надевать, будет жарко. Пусть и протапливали станцию три раза в сутки, но тепло держалось, пока не выветривалось, пока… пока все здания целые.
Пояс. Вот пояс штука важная. Тут кармашки с подсумками. Фляга с водой, дозиметр, складной нож, топорик с крюком на обухе, моток веревки сзади, фонарь и перевязочный пакет. На шее респиратор, соединенный с маской для глаз. Все в порядке, все забыл, что хотел? Так… а, галеты!
– Долго, – Семецкий постучал по часам. – Макар-Макар…
Тот только пожал плечами. Скорость его порой подводила. Или что-то еще.
– Ладно. Товарищ чекист, закроете за нами?
Васильев кивнул, мимоходом проверил АК Семецкого и повернул штурвал.
Макар, подхватив рюкзак и взяв забытый Семецким длинный альпеншток, вышел вторым. Как в лифте, взрослые выходят первыми.
– Стоим.
Юра остановил его, выйдя наружу. Это тоже становилось ритуалом – выходя привыкать. Все дела вне станции старались делать быстро. Возвращаясь внутрь, нужно было еще в предбаннике прозванивать друг друга датчиками и ждать, пока разрешат войти. Макар давно, с неделю уже, перестал считать это дуростью. Да, Иван Сергеевич и Маша брали пробы воздуха с водой каждое утро, в обед и вечером, но мало ли?
Ему нравилось вот так стоять. Просто стоять и дышать совершенно свежим и чистым воздухом. Просто воздухом и ветром.
На станции работала вентиляция, в закрытом цикле прогоняя воздух, выпуская-забирая его через сложную систему фильтров. Это тоже оказалось проектом, предписанным войсками химической и радиационной защиты для исследований. Вентиляция пригодилась, а Семецкий радовался фильтрам, бережливо отправленным в грузах для экспедиции в тройном размере.
Макар старался не вникать в подобные сложности, хотя помогать прочищать механические части воздухозаборников ему уже приходилось. Семецкий учил на совесть, хотя порой забывал, увлекался работой и все делал сам. Васильев с ним спорил, ругал, доказывал полезность практики для молодежи. Но Семецкий, раз за разом, поступал одинаково.
Пахнуло морем. Макар втянул запах, как смог глубоко, радуясь этому аромату, еще недавно раздражавшему. Море пахло необыкновенно, как… как…
– Чуешь, братишка?! – Семецкий, не смотря на него, сбил настрой. – Свободой пахнет.
Свободой? Макар покосился на теплотехника и… И понял, что он только что услышал собственную мысль. Ведь верно, так и есть. Тут, на черных камнях и пока еще тонких голубых пластах льда, на продуваемом насквозь ветрами острове, воздух пахнет свободой. Опасной и недоброй ждущей завоевания и борьбы свободой. Там, внутри теплой, уютной станции, была тюрьма. Пусть и созданная для себя не ими самими.
– Макар! – Семецкий толкнул парня в плечо. – Хорош спать.
– Задумался.
Теплотехник понимающе улыбнулся и пошел первым. АК он держал так, что Макару всегда хотелось отобрать автомат и самому охранять их обоих. До учебных стрельб, устроенных Васильевым на задворках станции. Семецкий, даже целясь как-то несерьезно, вколотил два рожка точно по целям, по банкам с пятнами краски посередке. Васильев тогда, покосившись на Семецкого, ничего не сказал. Только вечером, за чаем, поинтересовался – сколько тот просаживал на развлекухи вроде страйкбола и тира. Семецкий лишь хмыкнул, что такой фигней никогда не увлекался, а после добавил загадочно, мол, в командировках бывал. Чем разговор закончился, Макар не узнал, вырубился. Запомнил лишь удивленные глаза и вопрос Васильева: я чего-то не знаю?
Вообще, хорошо думать на ходу, особенно, когда на спине что-то тяжелое. И если идешь – не спотыкаешься, уверенно и умело. И опасности нет. Так и идти выходит быстрее, и устаешь меньше, идешь да думаешь, о чем-то отвлеченном. А так, без всего этого, Макар иногда уставал от тяжестей, от монотонности работы, от неожиданно закончившегося детства. Теперь-то уж точно закончившегося.
– Эй, опять задумался?! – хохотнул Семецкий.
А, чего? Ой, точно.
Они уже стояли у подножья широкого утеса, принявшего на себя три высоченные, метров под двадцать, мачты, похожих на обычные, просто увеличенные во много раз, вентиляторы.
– Пока ты там думал, Макар, – Семецкий закрепил карабин поводка-страховки на протянутом тросе, идущем до самых механизмов, – я успел по дороге все кабели и их защиту осмотреть. Ай-яй-яй, прав Васильев, драть тебя надо, да посильнее. Лентяй ты, братишка.
Он лентяй?! Да он!
– Хорош там губы дуть, не маленький, – хохотнул Семецкий. – Давай, поднимайся.
На самом-то деле альпинистское снаряжение им тут особо не нужно. Тропка хорошо утоптана, мелкие камни не скользят, намертво схватившись друг за друга. Зимой-то, да, тут кататься можно будет. Но Макар не был против снаряжения. Какая разница, как подниматься, лишь бы свет и тепло были. И вода.
– Опять задумался?
Опять, да. То ли повзрослел, то ли еще чего, но думал Макар все больше. Удивлялся себе и людям вокруг, наблюдая, как неродные друг другу потихоньку становятся семьей. Настоящей, без дураков, семьей. Вот тот же Семецкий…
– Руку давай, братишка.
Теплотехник подхватил Макара, потянул к себе. Альпеншток между двух больших камней, чуть напрячь ноги, удерживаясь, и все, вот площадка с тремя гигантами, основаниями закрепленными намертво бетоном и арматурой, стянутыми болтовыми соединениями, и врезанными прямо в монолит гранита.
На высоте гигантские пропеллеры, или как они называются, стояли неподвижно, несмотря на резкий, свистящий меж лопастей ветер.
– Я на правую, ты по левой.
Понятно.
– Не забудь пристегнуться, как поднимешься.
Не забудет, чего уж.
Металл ступеней под ногами не гудел, не хрустел и не прогибался. Лестницы для обслуживания были сварены на совесть. Макар поднялся наверх, к крохотной площадке возле самого механизма, щелкнул карабином.
– Готов.
– Молодец. Откручиваем по часовой гайки и поднимаем кожух наверх.
Перчатки у Макара теперь знатные, теплые, а по ладони и пальцам идут такие плотные участки, ничего не соскользнет. Могли бы взять с собой шуруповерты с насадками, аккумуляторы Семецкий заряжал постоянно, но Юра решил тренировать Макара и пользоваться старыми-добрыми инструментами с человечески-ручным приводом. Вот как сейчас, ох… Хорошо, рукоятка с поперечиной, рычаг получается.
Винты поддавались с напрягом, но звать на помощь Семецкого не пришлось, сам справился. Аккуратно сложил каждый винт в кармашек на рабочем поясе, взялся за выступ снизу и, мягко скрипнув шарнирами, поднял лопасть. Семецкий, смотря через механизм, довольно улыбнулся и подмигнул.
– Видишь, голубая смазка?
– Да.
– Это консервация. Доставай шпатель и снимай. Банку взял? Ну… я так и думал. На, держи. Смазку в нее.
Макар, досадуя на забывчивость, открутил крышку обычной, из-под корнишонов, банки.
– А зачем она?
– В хорошем кулацком хозяйстве все пригодится. Может, еще назад наносить придется.
Ох уж эти его «может»… Ладно, начали. Смазка подавалась неохотно, прилипая к металлу, но они справлялись. Пыхтели на высоте, не глядя в стороны, с час, наверное. Макар, вытерев лицо, довольно выдохнул, глядя на поблескивающую сталь, появившуюся вместо голубого месива.
– Тряпкой протри, – посоветовал Семецкий. – И потом доставай рабочую смазку.
Рюкзак, принайтовленный к ограждению площадки, прятал небольшую металлическую емкость. Макар, покрутив ее в руках, присвистнул.
– Чего? – озабоченный Семецкий вынырнул в просвете винта и двигателя ветряка.
– Роскосмос?!
– Тьфу ты. Да, смазку применяют даже на МКС… Применяли. Крохотные такие шарики, друг к другу притираются и работают лучше обычной смазки. Но не бесконечно. По расчетам, должна справиться, у нас, братишка, не так холодно, как наверху.
– Где?
– В космосе. Так… Открывай и, потихоньку, вот отсюда и до туда. И не забудь, шпателем, равномерно и немного вот сюда, в зазоры.
Может, из-за того, что смазка была космической, кто знает, дело они закончили быстро. Спустились вниз, и Семецкий, достав из рюкзака пластиковую полторашку, залил солярку в небольшой генератор, спрятанный у основания.
– А…
– Не в ручную же его запускать, братишка, – теплотехник, поколдовав с прибором, что-то дернул. Генератор чихнул, фыркнул, чихнул еще и снова, раза три подряд, и завелся. Заворчал, заплевавшись выхлопом, и…
Наверху, загудев, лопасти пошли по часовой стрелке. Медленно, медленно, едва уловимо ускоряясь, совсем чуть прибавляя, еще немножко и…
– Ура! – Макар подпрыгнул, видя, как великан, раскрутив огромный вентилятор, ровно загудел.
– Ура, да, – Семецкий, выключив генератор, занялся чем-то еще, рассматривая круглые белые циферблаты. – Хорошо. Пошел ток по чуть-чуть, сейчас на аккумуляторы заряд уходит. Отлично, Макар, мы молодцы. Пошли, надо помочь Жанне организовать лампы для ее хозяйства.
Вниз спускались неторопливо, Семецкий совершенно не хотел рисковать. Напоследок, задержавшись, Макар прищурился, пытаясь рассмотреть горизонт. Видеть нормально так и не получалось, хренова вспышка обошлась чересчур дорого. Да смотреть оказалось не на что, серое и белое повсюду, чуть поблескивающее. Море и остров, больше ничего.
– Макар! – позвал Семецкий, спустившись уже наполовину.
– Иду!

Обедали на ходу, быстро похлебав перловый суп с консервами, принесенный Аней в правый коридор. Этот коридор наполовину закрыли, именно здесь решили организовать оранжереи. В дальней его части, ведь растения надо удобрять. А удобрений у них, органических, не так и много. Если не сказать, что только те, которые Макар вывозил на тележке. Кому же захочется такое нюхать в населенном блоке?
Изоляцией куска коридора они занимались уже половину недели. Этот коридор как нельзя лучше подходил для оранжереи. Его и отапливать проще, и на утепление уйдет столько же, сколько и на модуль, только результат в два раза выше. Сейчас, получив электричество от ветряка, вся станция развешивала ультрафиолетовые лампы под потолком. Ламп было немало, только все разные, изначально предназначенные для опытов Львовой в крохотном отсеке и для хозяйства Ашота.
Жанна, командуя, нянчила Машеньку, не желавшую спать, и заметно нервничала. Нервы у нее сдавали после того самого случая с медведем. Причину Макар так и не понял, а Васильев, незаметно усмехаясь, объяснял про дурь в голове и, вследствие этого, странную тягу к вегетарианству, ношению искусственной одежды с обувью и даже нежелание, до беременности, есть яйца.
– Каких только глупостей от нашей зажратости не случается, Макар. Эта вон, наша умница, пять лет ела траву с ботвой и запивала соевым молоком. А как у нее Машенька обнаружилась на УЗИ, неожиданно вспомнила, что любила курочку. Жареную, само собой, с чесночком и маслицем. Но, все равно, животных ей жалко… м-да…
С лампами и установкой всех емкостей, что можно было использовать под ящики для грунта, провозились до ужина. Мешки с землей, привезенные в последний заход корабля, решили перетащить и засыпать завтра. К ужину даже невозмутимый Васильев что-то морщился и тер поясницу. Макар, умотавшись, все же чувствовал себя неплохо. Даже хотел посидеть и послушать чайные разговоры.
Только не сложились они, к сожалению. И, само собой, из-за Васильева. Ладно, хоть дождался, как все съедят свои порции картофельного растворимого пюре с консервированными фрикадельками. Толку, правда, от его тактичности оказалось так себе, маловато.
– У нас проблемы, – заявил Васильев, прихлебывая чай.
– Удивительное дело, – усмехнулась Жанна. – И как такое возможно на крохотном куске суши на Крайнем Севере, да еще с ядерной войной?
– Тут хоть ерничай, хоть нет – делу не поможешь, – Васильев вытер лицо, вспотевшее от горячего чая. – Не получилось у нас ничего с медвежьей шкурой и его же, потапыча, окороком. Не спасла мерзлота. Вытащил сегодня, разложил, хорошо не на станции. Сгнило и стухло, короче, передержали в тепле. Да и сам мишка не шибко здоровый попался, мясо в червях.
Никто не ответил. Опыт был нужным, это понимала даже Аня. Одежды с обувью тут не так много, в негодность со временем придет, что носить-обувать? Да и мясо… свежее мясо помогало получать нужные белки и экономило консервы.
– Я что подумал… – Васильев вздохнул. – Надо начинать учиться охотиться, ребят. Самое тут сложное, что охотиться надо начинать не только с патронами. Хочешь или нет, но стоит вспоминать все, что Север до нас с вами придумал. Гарпуны есть, кувалды с топорами тоже. Начнем с лахтаков.
– Что?! – Аня повернулась к нему. – С Васьки?
– Кхм… – Васильев побагровел. – Нет, с этого стада начинать не стоит, отпугнем. Пройдем по берегу, найдем одиночек или стадо меньше, присмотримся, тогда и…
– А может… – Аня не договорила, повернулась к матери. – Мам, разве нельзя без…
Маша встала, подошла к ней и обняла. Поцеловала макушку. Жанна, вздыхая, смотрела в свою тарелку и косилась на Машеньку, сидевшую в детском стульчике рядом.
– Они же хорошие… – Аня всхлипнула. – Живые они, вы что! Они не нападают!
– Ань… – Иван Сергеевич, морщась, повернулся к ней. – Понимаешь…
– Нет! Не понимаю! – Аня вдруг завелась. – Песцы есть, они хищники, их много, шкурок хватит. Рыбачить же можно, рыба же есть, тюлени бы не жили!
– Ань… – Васильев кашлянул, стараясь не смотреть на нее, самую добрую душу станции. – Рыбачить мы начнем, но мясо, жир и шкуры нам смогут дать только тюлени. Ты пойми, пожалуйста, что я бы никогда…
– Не хочу! – Аня вскинулась, сбросила материны руки. – Не хочу вас слушать! Да пусти ты меня, одна хочу побыть!
Ашот, глядя ей вслед, озабоченно посмотрел на Машу.
– Надо бы чуть позже тебе к ней сходить. Успокоительное возьми, нервы у нас не железные. Она подросток, гормоны бушуют, чертовщина эта вокруг…
– Я схожу, – буркнул Макар. – Я тоже их убивать не хочу. Мне даже этот… Васька, нравиться начал. Урод, конечно, воняет, но мужик.
Маша кивнула ему, с благодарностью. Только идти никуда не пришлось. Да уж…
Первой, как и полагается мамочке, сквозняк почуяла Жанна. Удивленно приподняла бровь, хотела что-то сказать, но тут холод подобрался ко всем.
– Это чего за хрень? – Васильев встал. – Маша, иди к дочери. Юра, Макар, Ашот, одевайтесь!
У себя Ани не оказалось, а тамбур она не закрыла. Васильев, застегивая разгрузочный жилет с магазинами, кинул Макару снаряженный подсумок и короткий АК. Остальные уже успели вооружиться сами.
– Иван Сергеевич, оставайся здесь, вместе с Жанной. Маша, ты тоже…
– Ты таким тоном, Вась, знаешь, кому и что говорить должен? – поинтересовалась собранная Маша.
– Как и кому дома ложкой борщ хлебать?
– Именно. Она моя дочь. Ваня, останься, пожалуйста. У тебя нога… – Маша покосилась на Ашота, как будто сболтнув что-то. – Мы сами. Ребят, берите по две ракеты, пускайте, если найдете, увидим.
И быстро рассовала всем по паре картонных цилиндров.
Макар, едва дождавшись Васильева, вышедшего первым, рванул дальше. Полярный день, полярная ночь, какая разница?! Ведь там, в холоде и ветре, где-то одна Анька. Его Анька же, его, невысокая, крепкая, с рыжеватым блеском русых волос и всегда улыбающаяся. Она же ему… да как сестра стала за полтора или два месяца.
– Шторм идет, – Васильев сплюнул, глядя на черные клубы, наплывающие с моря. – Ну вот зачем она, куда?!
Куда… На камнях следы не остаются. Им пришлось разбиться по одному, ничего не поделаешь, и рассыпаться в стороны. К каменному лабиринту, на счастье Макара, отправился сам Васильев. А вот он сам, вдруг поняв, какой дурак, ринулся в совершенно другую сторону.
У каждого подростка и тем более девчонки, пока она не начала бегать за парнями, есть секретное место. И Макар знал, где Анино, она же ему показывала. Нашла, еще когда все было нормально, военные жили на острове и патрулировали его. Скала над береговым обрезом, с выбитым временем и морем козырьком, где Аня любила тогда посидеть одна, смотря на безбрежную воду и слушая ветер. Сейчас идет шторм, скала прямо над морем и…
Макар бежал, как мог быстро, как мог еще быстрее. Бежал к черному клыку, висящему над морем, и знал, что не ошибся. Чуял где-то внутри, заставляя самого себе еще чаще перебирать ногами по уже мокрым от летящих снизу брызг камням. Вот подъем, вот, добрался, наверх…
Он ее не нашел. Растерянно оглянулся, ища глазами ее приметную рыжую куртку, еще раз. Зацепился взглядом за яркое пятно, почему-то летавшее взад-вперед по узкой гладкой плите под козырьком. Море ревело там, внизу, не вздыхало или ворчало, а ревело, шарахая по камням.
– Помогите!
Макар замер. Оглянулся, все уже понимая и надеясь найти хотя бы какой-то выступ для веревки. И не увидел. Так…
Веревку не забыл, молодец. Ее вокруг пояса, осторожно к самому краю обрыва, так, чтобы не поскользнуться самому. Вперед, еще немножко, глянуть вниз.
– Держись, Ань!
Она была тут. Болталась, вцепившись красными от крови пальцами, в острые обломки скалы.
– Я иду!
Макар вытащил цилиндр, открутил крышечку и рванул шнур. Красная шипящая змея улетела в небо, тут же сбитая порывом ветра. Пришлось тратить время и пускать вторую, а потом он уже не мог ждать, бросив ей веревку и врастая ногами в гладкую, хоть на коньках катайся, плиту под ногами. Лишь бы она смогла ухватиться, лишь бы…
Аня смогла. Веревку рвануло вниз, когда она взялась обеими руками. Невелика вроде, а тяжелая-то какая! Макар сопел, взмокнув в первые же секунды, упирался ногами, подтягивал не самый толстый канат к себе. Тянул, тянул и тянул, чувствуя, как не хватает сил и как его самого тянет к краю, заставляя нависать над бездной.
– Я держу! – звонко, по-детски, крякнул Макар. – Ногами упирайся!
И испугался, поняв, как его еще сильнее потянуло к обрыву, как…
– Держу!
Васильев ухватился за веревку, встал, не столкнешь, и подмигнул Макару.
– Хватай ее, тяни!
Макар раскинулся звездой, одной рукой вцепившись в распущенный конец веревки, висевшей на поясе Васильева. Второй смог ухватиться за мокрый рукав Аниной куртки, ухватился намертво, чуя, что не отпустит.
Шторм громыхал все сильнее.

– Ну… – Ашот, выйдя из медотсека, пожал плечами. – Говорить она будет нормально, улыбаться тоже, есть – само собой. Но шрам никуда не денется.
Макар, сидя у стены, выдохнул. Шрам… он увидел его первым. От краешка левого глаза и до самого подбородка. Глубокий, разорвавший щеку в стороны и блестевший зубами через получившуюся дырку.
Вот так…

Глава пятая

Макар, упершись ногами в опорную скобу, прея под слоями одежды, раз за разом тянул прорезиненный рычаг на себя. Почти выпрямившись в пояснице, он вытирал вспотевшее лицо, а затем, ожесточено вдавливал ненавистный рычаг под негромкое «пр-р» и «хлюп», с которым дерьмо из бака-септика, как его называл Семецкий, перекачивалось в две фляги через ребристый шланг. Воняло… знатно. Ровно до момента, когда заполненная емкость плотно, со щелчком, не закрывалась крышкой, и Макар мог снова дышать носом в полную силу.
Загруженную двумя флягами тележку Макар, тихо матерясь, тянул за собой километра полтора до ямы под присмотром Семецкого. Сегодня сопровождать его должен был Васильев, но тот перегрузил спину, таская грунт для оранжереи, и после уколов Ашота отлеживался. Дорожка была накатанной, но тележка все равно катилась с трудом ровно до половины пути, а затем уже легче шла чуть под горку. Макар, под свист беззаботного Семецкого, чего-то искавшего в своей козлиной бороде, развернул перед собой так и норовившую укатиться с драгоценным грузом телегу.
Путь от станции до ямы был засмотрен до дыр, потому все эти невысокие холмы, торчащие зубами острые камни и назойливо блестевший на горизонте ледник интереса не вызывали. Серо-каменистая земля сухо шуршала под новыми ботинками, которые неприятно натирали ноги. В какой-то момент пыхтящему Макару стало невмоготу. Отставив телегу, он уселся на плоский камень чуть в стороне от тропинки и стянул обувь.
– Хреново дело, – отозвался подошедший Юрий, рассматривая вздувшийся на пятке волдырь. – К Ашоту зайди, пусть обработает. Ноги – это серьезно. Да и с обувкой надо что-то делать.
Что хреново – Макар и сам чувствовал, жгло неприятно и, главное, мешало идти. Но делать нечего. Натянув обратно ботинок, поправил стельку, он устроил ногу поудобнее и затянул шнуровку, как можно туже утянув голень.
Дохромав наконец до ямы с буро-коричневыми потеками на склонах, Макар заметил свежие отпечатки огромных лап, очень уж похожих на медвежьи. Юрий их, видимо, тоже рассмотрел, потому как насторожился. Макар стащил фляги с телеги и открыл. Фу-у-у! Воняло так, что даже ветер, дувший с моря и крепчавший с каждой минутой, не спасал.
– Что, не нравится запах родины? – хохотнул Семецкий. – Меньше гадить надо было.
– Будто я один старался, ага, – буркнул Макар опрокидывая уже вторую бочку и ожидая пока вытечет все.
– Ниче, брат, все профессии нужны – все профессии важны. Даже говновоза.
Отвечать, пока загружал алюминиевые фляги обратно в телегу, Макар не стал: шутки, конечно, шутками, но он понимал важность этой работы. Выполняя день за днем грязную и ненавистную, монотонную, а порой и тяжелую работу, он внутренне бесился, однако знал, что надо. Надо.
Каждый в их маленьком поселении делал что-то важное: готовил пищу, следил за светом и теплом, лечил или охранял. Все это было нужно для выживания. Вывозить дерьмо раз в два дня, не дожидаясь, пока бак септика заполнится – хотя рассчитан он на куда большее количество людей, не дожидаясь, когда пахучее содержимое замерзнет, потому как энергию для отопления надо экономить, Макару совсем не нравилось. Он частенько задавал себе вопрос: а схренали я?! Но позже сам себе и отвечал: так надо. Каждый должен делать, что может и что должен. Даже Анька имела свои обязанности.
Мысль о девочке отвлекла от ноющей спины, натертой ноге и носе, напрочь забитом запахом дерьма. Анька ходила по коридорам мрачнее тучи, ее беспокоила разодранная щека. Сначала он думал, что попросту болит, потому Анна была такая смурная. Затем Макар решил, что девочка беспокоится из-за тюленя Васьки – боится, что его забьют на мясо. Все встало на свои места, когда она пришла уже перед сном, когда автоматические жалюзи на окнах погрузили станцию в режим «ночь».
Он собирался раздеваться, но тут Анька растрепанная влетела в его комнату и, содрав пластырь, прикрывавший шрам, прижала Макара к стенке вопросом:
– Я некрасивая стала, правда?
Макар не знал что ответить.
Он особо не думал, как относится к Аньке. Там, в школе на Новой Земле, осталась Гузелька Новоселова. Макар временами засматривался на нее, было дело. Раскосые с хитринкой глаза, черные косички – все это привлекало, да. Приковывало взгляд на короткое мгновение и все.
Анька была другой. Простой. Но воздушной, золотистой, солнечной, что ли.
Сейчас, хромая по сухо шуршащей каменной крошке, Макар уверенно воспринимал Анну как друга. Ну да, не пацан. Девка. А что, другом не может быть девчонка?
А тогда, в его спальне, он промолчал, глядя на чуть воспалившийся сочащийся сукровицей рубец. Выглядело страшно. Макар понял, что надо успокоить Аню, что-то сказать. Девочка пришла за поддержкой друга? Наверняка. Но он промолчал, упустил момент, она убежала в слезах. Макар хотел было догнать ее, сказать, что она красивая, может, даже красивее, чем Гузелька. Но не побежал и теперь жалел об этом. Ведь друзья должны поддерживать друг друга, верно? А девчонкам такое важнее, чем пацанам.
Дойдя до солидного, в человеческий рост, валуна, обросшего какой-то цветасто-лишаистой пакостью, Макар снова уселся на камень, чтобы расшнуровать беспокоивший ногу ботинок. Хорошего оказалось мало – волдырь лопнул. Пятно оголенного мяса размером с пятирублевую монету терлось об грубый носок. Макар ругнулся и стал обуваться. Семецкий же лишь поцокал языком, бдительно поглядывая по сторонам. Дальше хромалось тяжело, Семецкий даже предложил донести мальчика на руках или докатить на тележке, но Макар отказался. Еще чего.
Когда он, запнувшись, хотел поправить шнуровку и наклонился, то из-под камня с шипением выскочил мелкий рыжий комочек. Призывно посвистывая и сердито шипя, лемминг скалил желтые зубы, встав на задние лапы.
– Ого, какая тигра, – хохотнул Семецкий. – Того и гляди, загрызет, копытный.
– Копытный? – удивился Макар, поморщившись от боли в ноге.
– Он самый. Это такой подвид леммингов. У них когти в копытца срастаются. Вон, видишь, черная полоска на спинке и типа ошейник белый? Он и есть. Норвежские же они черно-рыжие. Этот серый с рыжинкой, как полевка.
Задумавшийся Макар принялся ловить шипевшего зверька. Но тот отпрыгивал и снова становился в защитную стойку, подняв передние лапы и клацая зубищами. В какой-то момент рыжий комок злобы вцепился резцами в теплую перчатку и повис. Макар, взвизгнув от неожиданности, принялся махать рукой, чтобы сбросить грызуна. Семецкий, стоявший чуть поодаль, от души посмеивался.
– Ты чего удумал, пацан? Нафиг он тебе? Для капканов и наживки у нас тухлый мишка есть.
– Поймать хочу и Аньке подарить, – он держал разъярившегося зверька зажатым в кулаке. – Пусть отвлечется.
– Задумка, конечно, хороша, – Юрий, подойдя вплотную, погладил лемминга по голове и еле успел отдернуть пальцы от защелкавших зубов. – Выбрось его нафиг. Лемминги заразу разносят, бешенство, например. Да и дикие они. Ане мы что-нибудь другое подарим. Обязательно.

Когда они вернулись в расположение станции, небо стремительно заволакивало черной пеленой. Ветер, основательно закрепчав, становился бурей. В лицо то и дело бросало горсти пыли и каменной крошки. Полотнище флага оглушительно хлопало под натиском стихии, грозя сорваться с флагштока на крыше главного модуля. Тросы, для надежности удерживавшие все постройки, басовито гудели струнами. Макар, прикрывая глаза, закатил тележку с бидонами под козырек ангара. Из двери главного модуля высунулась Маша:
– Парни, принесите из хранилища крупы, масла и галет упаковку, – перекрикивая ветер она протянула ключ. – А то непогода неизвестно сколько продлится. Запасы пустеют.
Прикрывая глаза от шквалистого ветра и поддерживая друг друга, они с Юрием направились к хранилищу провианта – сорокафутовому морскому контейнеру, до половины закопанному в землю. Семецкий, открыв замок, скинул засов и открыл ворота. Макар стоял на пороге, придерживая воротину, чтобы не закрылась. Порывшись в заставленном ящиками и заваленном мешками стальном нутре контейнера, Юрий вынес пластиковый ящик со всем необходимым.
Пока Семецкий возился с никак не желавшими закрываться воротами, Макар оттащил тяжелый ящик волоком до тамбура главного входа. Когда Юрий, наконец, справился со стальной дверью, Макар заметил черный густой шлейф, что тянулся из-за горы контейнеров, защищавших станцию вот от таких ветров. Он похлопал Семецкого по плечу:
– Смотри, что это?
Несколько секунд теплотехник разглядывал черный густой дым, и вдруг, бросив замок, кинулся бежать. Макар последовал за ним, нагнав лишь когда тот застыл столбом на вершине насыпи. На фоне чернильного неба, закручивая в спираль жирный черный дым и разбрасывая искры, горел один из ветряков.
Добравшись до мачт ветрогенератора, Семецкий, ловко, словно кошка, влетел по лесенке на самый верх, не забыв при этом пристегнуть карабин страховочного троса. Стянув с себя куртку, он безуспешно пытался затушить вырывавшееся из-под стального кожуха красное пламя. Лопасти продолжали вращаться с дикой скоростью, перекрывая протяжным скрежетом умирающего механизма вой бесновавшегося ветра. Макар стоял у подножия ветряка и, прикрыв глаза от яркого пламени, понимал, что дело – дрянь. Генератор уже не спасти. Ветер, гнавший шум волн и почти доносивший морские брызги даже сюда, раздувал огонь сильнее с каждой секундой.
– Слезай! Сгоришь! – сложив руки рупором, кричал Макар Семецкому.
Но тот, не обращая внимание на крики, хлестал уже полыхавшей огнем курткой раскалившийся до бела корпус генератора. Как вдруг одна лопасть с громким хрустом отлетела в сторону, разлетевшись алыми брызгами по камням. Оставшиеся лопасти продолжали быстро вращаться, мачта задрожала, стала раскачиваться, как маятник.
С громким хлопком генератор вместе с пропеллером сорвало с крепления, лопасти, встретившись с металлом мачты, брызнули щепками стеклопластика. С протяжным стоном конструкция вышки сложилась пополам. Дико закричал Семецкий. Его отбросило огненной вспышкой на длину страховочного троса и, как мячик на резинке, с размаху ударило об останки мачты.
Макар наблюдал все это огненное безумие, стоя чуть в стороне от основания ветряка. Он боялся. В его памяти тут же вспыхнул едва забытый огненно-красный «гриб» ядерного взрыва, разделивший его жизнь на «было» и «стало». Он зажмурился, но все так же видел пламя сквозь веки. Справившись с собой, он, обжигаясь, полез наверх, подтянул окровавленного и обожженного Юрия.
Пропустив свою веревку сквозь ступени и обернув дважды, привязал за пояс Семецкого. Затем перерезал его страховочный трос. Увлекаемый грузом паракордовый шнур скользнул убегающей змеей меж пальцев. В последний момент Макар едва удержал тяжеленного, несмотря на худобу, мужика, в полуметре от земли. До станции он тащил его волоком.

Ашот позвал в ассистенты Жанну и, выгнав остальных из медблока, занялся Семецким. Маша, заливаясь слезами, обрабатывала ссадины и ожоги на лице Макара. Затем бинтовала руки – обжег веревкой, когда ловил Юрия. Сам того не заметив, он полез на ветряк без перчаток.
Операция длилась довольно долго. На часах был час ночи, но никто не спал. Иван Сергеевич сидел на стуле у двери медблока, сняв очки, он постоянно тер их платком. Подслеповато рассматривал и так чистые линзы на свет лампы, надевал, морщился, снова снимал и чистил. Васильев, какой-то взъерошенный, нервно мерил шагами коридор то в длину, то в ширину. При этом бросая недобрые взгляды на Макара.
А Макару было все равно хотя бы потому, что он ни в чем не виноват. И вообще, он ужасно устал. Глаза горели, веки были тяжелыми, словно чугун. Проснулся он, лежа на кушетке у медблока. Его накрыли одеялом и под голову подложили подушку. Вышел уставший Ашот и, стянув с лица хирургическую маску, плюхнулся рядом. Все всполошились, окружив врача.
– Ну как? – поинтересовался Васильев.
Ашот, зажмурившись, потер огромной ладонью лицо:
– Открытый перелом левой руки, три сломанных ребра. Ожоги обеих рук, лица. И пришлось ампутировать правую ушную раковину. Наверняка сотрясение. Жить будет.

Макар проснулся в своей кровати, открыл глаза: часы на стене показывали десять минут первого. Жалюзи на окнах-иллюминаторах показывали «день», но погода за ними решила как-то иначе, и было темно. Его не поднял Васильев на физподготовку и тому подобное. Не отправили мыть посуду. Макар потянулся под одеялом, прогоняя сонную хмарь и вспоминая произошедшее вчера. Сходили, понимаешь, дерьмеца вывезли.
Придя на кухню, Макар обнаружил всех за столом, уставших и не выспавшихся. Ему дали овсянки на молоке и с сахаром, налили обжигающе-горячего, пахнущего земляникой чая. И вот, он ел вкусную кашу, обжигался чаем, дул на стакан и снова обжигался. Слушал, о чем говорят взрослые, обсуждают происшествие, интересуются здоровьем Семецкого, хлопают его самого по плечу, пододвигая банку сгущенки и галеты поближе. Макар вливался в бурлящее вокруг, ощущая себя не лишней частью, но целым. И вот, в какой-то момент, Макар почувствовал себя хорошо. Нет, не так – отлично!
В сердце, глубоко-глубоко, шевельнулось то знакомое теплое детское ощущение… чего, семьи? Ну, может быть. Комфорта? Наверняка. Макару нравилось быть среди этих, пусть и странноватых, но хороших людей, которым не плевать на него. Которые слушают его, воспринимая если и не как равного по возрасту, но равноправного и достойного внимания человека.
Нет, он не забыл боль от потери матери и не забудет никогда. Нет, он не забыл пусть такого, какой уж был, отца. Но теперь это далекое прошлое осталось за некоей невидимой чертой. Оно осталось запертым за дверью его личного хранилища. Это его прошлое. А он живет в настоящем. И в настоящем свои проблемы, которые стоит решать тоже в настоящем. Проблемы прошлого остались в прошлом.
Макар взял несколько галет, обильно смазал их сгущенкой, соединив меж собой в эдакий бутерброд. Затем налил в новый стакан чаю, сложил галеты на блюдце и, под недоуменные взгляды остальных, отправился внутрь станции. Ашот вслед лишь одобрительно хекнул.
Анна сидела на кровати в своей комнате и, глядя в стену, расчесывала почти лысую куклу. Руки Макара были заняты, поэтому он постучал краем блюдца об косяк:
– Можно войти?
– Заходи, – Аня отложила куклу в сторону, и подумав, спрятала ее под подушку.
Макар, помявшись на пороге, поискал глазами, куда бы поставить чай и блюдце с галетами, подцепил ногой табурет и составил все на него. Аня покосилась на еду, но и только. Макар торчал столбом посреди комнаты и не знал, с чего начать:
– Аня… – шипастый ком подкатил к горлу, Макар заперхал, под внимательным взглядом девочки. – Аня, ты спрашивала… ну, тогда. Вот.
– Что?
– Ну… это. Ты не некрасивая. То есть. Ты красивая. Вот, – Макар чувствовал, как раскаленный свинец заливает уши и обжигает щеки.
– Правда?.. – недоверчиво спросила Аня.
В потускневших глазах заблестели огоньки интереса.
– Правда. Точно. Подумаешь, шрам! – с каждым словом смелел Макар. – И вообще, у других такого нет. А у тебя – есть! Ты особенная. Да… А еще, я хотел поймать для тебя лемминга! Ты же хотела зверюшку?
– Да!
– Но он злобный оказался, руку мне прокусил!
Аня испуганно всплеснула руками.
– Ну, не руку. Перчатку. Но он рычал и шипел! И вообще, они болезни разносят. Пришлось отпустить.
Затем он, сыпанув как следует выдумки, стал рассказывать про горящий ветрогенератор и про то, как спасал Семецкого. Макар больше не ощущал себя загнанным в угол подростком, он считал себя почти взрослым, пусть не снаружи, но в душе, в мыслях.
А Васильев, стоя за дверью, подслушивал басни Макара:
– Ну, молодежь… – улыбаясь каким-то своим мыслям, фээсбэшник направился вглубь коридоров.

Буря свирепствовала уже третий день подряд. Семецкий пришел в себя, постоянно плакал и божился, что ветрогенератор был им проверен, что возможно неисправность таилась в механизме, изменявшем наклон лопастей при превышении оборотов, и поэтому ветряк пошел в разнос. А может, попросту замкнула обмотка самого генератора. Нервное состояние Юрия грозило осложнениями, так что Ашот держал его на успокоительных.
Макар ходил кругами по станции, не находя себе места. С Анной они уже переиграли во все, что только можно, от пряток до салочек. Постоянно отжиматься и подтягиваться он уже устал. Попросил у Ивана Сергеевича книгу про местных животных. Урок с леммингом не прошел даром: вдруг, погладив какого зверька, он подцепит и главное притащит на станцию заразу?! Он читал, выписывал непонятные слова в тетрадку, а потом донимал расспросами Ивана Сергеевича или Машу.
С Васильевым проходили курс разборки, чистки, ремонта и сборки всего, что на станции могло стрелять. С Ашотом Ервандовичем учились оказывать первую помощь: накладывать тугие повязки, жгуты, шины и делать трахеотомию – выпотрошенный, хоть и подтухший медведь для этого вполне сгодился. Вынужденная неподвижность, безделье и не возможность выполнять ставшие привычными дела – все это сильно угнетало.
Вечером собрались за столом, пили чай и закусывали поджаренными сухарями. Тема для разговоров последние дни была одна – бушевавший шторм. Жанна отсутствовала, она занималась ребенком, и куда-то запропастился Васильев. Фээсбэшник появился чуть позже, неся в руках толстый журнал. Все эти дни он ходил мрачный и на все вопросы отвечал короткими фразами, будто о чем-то напряженно раздумывая.
– Товарищи… – все замолчали, уставившись на Васильева. – Я еще раз проверил радиоэфир, ведь возмущения в ионосфере в конце концов должны были закончиться. М-да. Обзвонил все номера из справочника специальной спутниковой связи, все двести.
Сидящие за столом переглянулись. Только Макар не до конца понял, в чем собственно дело, уловив лишь главную мысль – все плохо.
– В общем, тишина. Теперь о конкретике. Как вы все знаете, мы остались без одного ветряка. Энергии солнца и ветряков нам едва хватало на обогрев, они нужны были как вспомогательные, чтобы сэкономить солярку. Но скоро полярная ночь и холода. На ветрогенераторы надежды нет, если они станут гореть от любого чиха, то…
– Василий, – подал голос Ашот, сидевший вполоборота к Васильеву с сухарем в руке. – Мне кажется, ты тянешь резину и хочешь нам что-то сказать.
Васильев дернул щекой, пробуравив взглядом врача, но ответил спокойно:
– …Ты прав. Я вскрыл сейфы с печатями «совершенно секретно» в военной части Треугольника. В обычное время за такое могли и к стенке поставить, – махнув рукой он добавил: – Да чего я! Не о том говорю. На северо-западной стороне острова находится законсервированный со времен Союза военный аэродром войск стратегического назначения. Чего они здесь забыли – не знаю. Факт, что их имущество не вывезли полностью. Здесь, – он потряс в воздухе пыльной тетрадью, – есть записи о ПАЭС, то есть передвижной атомной электростанции. В нашей ситуации такая ядерная батарейка была бы в подспорье.
– Ты точно уверен? – поинтересовался Иван Сергеевич близоруко глядя сквозь очки.
– Наверняка. По плану ВПП и прилегающих строений, местная энергостанция слишком, я бы сказал – непозволительно большая для простого, или даже не очень простого, дизель-генератора – это раз. Есть куча вымаранной сопроводиловки для хранения, обслуживания и консервации ПАЭС – это два.
– На моей памяти таких проектов было несколько, – подал голос Иван Сергеевич. – От плавучей АЭС «Север», до двух вариантов на гусеницах «ТЭС3», «ТЭС10». На колесной базе МАЗа, Памир «630Д»…
Он снял очки и принялся натирать линзы.
– Какая там – не знаю. Полагаю, что, даже если эта установка на половину выдохлась, то половины от полутора мегаватт нам хватит за глаза, и еще пингвинам продавать сможем. Продержимся не один десяток лет. А там гляди…
– Нужна экспедиция, – предложил врач.
– Верно, – подтвердил Васильев. – Выбора у нас нет и вариантов не много. Дождемся заморозков, а когда встанет лед, загрузим вездеход и волокушу топливом, провизией, и по скользкой дорожке в путь.
– А справимся? – скептически потер заросший щетиной подбородок Ашот. – Атомщиков среди нас нет, нужна квалификация.
– Семецкий у нас на что? – возразил Васильев. – Да и сами не дураки. Плюс документация. Эти станции строили с расчетом, конечно, на квалифицированный персонал, но все же для эксплуатации в отдаленных районах крайнего Севера. Наверняка там тройной запас прочности и простоты.
В помещение влетела растрепанная и напуганная Жанна:
– Там… там хранилище припасов вскрыто!

Глава шестая

Белый медведь – самый большой сухопутный хищник. Достигает трех метров длины и весит минимум полтонны. Жрет все подряд, от моржей до леммингов с мхом. Плавает, бегает и почти не ложится в спячку. И, падла, очень умный. Настолько умный, что в северных городах регулярно грабит склады и магазины. А еще эта огромная светлая скотина считается морским млекопитающим, потому как плавает – куда там вашему Майклу Фелпсу.
Это Макар помнил со школьной скамьи. Понравилась ему тема, а тут еще и пришлось повторить, после того случая на берегу. А еще ему никогда не нравился мультик про Умку, которого так любила мама. Он и смотрел его только с ней за компанию. Сейчас Макар белых медведей не просто не любил или боялся. Сейчас Макар этих тварей натурально ненавидел. А уж за склад…
– Вот сука… – протянул Васильев, рассматривая распотрошенный мешок с гречкой и смятые консервные банки. – Следил за нами, что ли? Чего он сюда полез, у нас же тут ничего свежего нет.
– Вскрытое было, – Жанна показала на угол контейнера. – Вон.
Подсветила фонариком. Васильев сплюнул, выругался. Ашот молчал, как и Иван Сергеевич. Макар прищурился, вглядываясь в световое пятно. Точно, вон, на стенке, белое.
– Сладкое любит, сволота! – Васильев поднял сплющенную банку сгущенного молока. – Из-за него и полез. Так…
Ашот, меланхолично стоявший на камне и обозревавший округу, свистнул.
– Что?
– Туда ушел, – врач вытянул руку. – Тащил морковь в мешке, всю рассыпал.
– Туда… – Васильев вздохнул. – Он же контейнер вскрыл. А как?
– Я замок не повесила, – Маша смотрела под ноги. – Думала – зачем?
– Ага, – Васильев почесал клочковато растущую бороду. – Значит, он нам еще и сломал хранилище. Больно уж странно запоры висят. А Семецкий пока ничего делать не может. Значит, варить придется нам. А завтра пойдем искать этого лакомку. Утром.
– Зачем? – удивился Макар.
– Он вернется. Ему теперь это как приманка будет, и для чего нам такой сосед?
Вечер перестал быть томным и превратился в новый урок. Пользоваться сваркой Макару никто не разрешил, зато пришлось попыхтеть, толкая тележку со сварочным генератором.
Васильев, притащив несколько кусков железа, ворчал, ругался, прилаживал так и эдак и, наконец, взялся за резак. Сварил. Криво-косо, но все же сварил два новых засова взамен контейнерных запоров. Он смог смастрячить их за три часа, выдавая порой совершенно непотребные рулады и не смущаясь Маши, что никак не хотела уходить. Ашот, все так же карауля, никак происходящее не комментировал, но явно сопереживал.
– Готово, – Васильев, критически осмотрев результат, довольно кивнул. – Так, Марьюшка, торжественно назначаю тебя на должность ключницы и вручаю вот это.
– Обалдеть… Вась, ты где их нашел?!
Именно так Макар узнал и увидел, что есть пудовый амбарный замок. Чуть позже ему стало известно – кто такой оруженосец. Готовиться к операции по уничтожению такого нежданного ворюги Васильев начал с ночи. Где-то к середине сборов Макар неожиданно понял: кипучей натуре Васильева стало очень скучно. Да и злость, гнев, обида и боль из-за всего произошедшего рвались наружу. Медведь, каким бы опасным и большим он ни был, подписал себе приговор, вломившись в их склад.
– Иван Сергеич, друг милый, – Васильев поднял голову. – Вы с АК хотя бы справитесь, если что? Ты уж не обессудь, но…
– Держи, – Иван Сергеевич протянул свой ключ от КХО. – Мне так даже лучше. Аня на меня волком смотрит, может, перестанет считать меня убийцей? Ни одного чертового тюленя не тронули, а она уже злится.
– Отдаешь? – Васильев удивился. – Вдруг чего?
– Чего тут вдруг чего? – Иван Сергеевич усмехнулся, горько и обреченно. – Медведь в Треугольник вломится? На тысячу километров нет никого вокруг. И вряд ли будет, на кого нам иметь КХО целую? Забирай, говорю. Вон, возьму автомат, на сборах же был, помню.
– Ты подсумок хоть возьми, с магазинами. И патроны.
– Ну давай, – Иван Сергеевич взял черно-матового стального убийцу. – М-да.
А они продолжили:
– Ашот, ты у нас человек крепкий во всех отношениях, да?
– Чего хочешь заставить тащить?
– Да что-то для приманки.
– Что-то… – Ашот хмыкнул. – Там есть здоровые такие банки с комбижиром. Решили восстановить традицию и, на всякий случай, опробовать на военных. Вместо масла сливочного, как полагается по рациону. Думаю, воняет он так, что мишка сам прибежит. Понесу, не переживай. Блин!
– Что? – Васильев непонимающе уставился на него.
– Так он ж в контейнере. Надо бы в тепло, чтобы разошелся, вонять лучше станет. Пойду у Маши ключи возьму.
– Ашот! Будь внимательнее. Макар, сходи с ним.
– Да я…
Васильев не стал продолжать спор, просто взглянул. Резко, как ножом ударил. И Макар снова сделал открытие. Этот вот мужик, которого недавно он почти ненавидел, их всех ценит и любит. И не хочет, чтобы что-то случилось. Пусть не станет прикрывать постоянно, доверяя и желая, чтобы учились осторожности, но не хочет и не допустит беды. Будет нужно, так зубами глотки порвет, но не допустит беды.
Жестяная банка с жиром оказалась большой и тяжелой. Такие, наверное, еще в Союзе делали. Макар представил открывашку для такого металлического полена и прыснул со смеху.
– Интересно, – сказал Ашот, бережно неся жестянку на вытянутых руках, – знать бы, отчего ты смеешься, Макар. Не истерика ли у тебя, случайно? Нервный срыв, понимаешь ли, нам сейчас не нужен.
– Открывашку для нее представил.
– А вот это мне уже нравится, – врач подождал, пока Макар закроет вход в станцию, и поставил банку на пол. – Тяжелая, зараза. Смех – это хорошо, тем более, раз он ассоциативный и служит снятию напряжения. Мне иногда кажется, что скоро придется всем выдавать флотские сто граммов после обеда.
– Почему флотские?
– Да было такое, при царе-батюшке, наливали морякам каждый день, представляешь? Год за годом, в одно и то же время, нальют и пей. Ну, или отдавай другому. Зато нервы расслабляло.
– Не, я не люблю. Пробовал пиво с пацанами – не понравилось. Горькое.
– Хорошо, что ты так думаешь. Ладно. Иди к Васильеву, ему помочь все же надо. А я пока эту дуру оттащу к себе.
Но Васильев за прошедшие полчаса успел все собрать, подготовиться и, вполне возможно, был готов отправиться за зверем хоть сейчас. Во всяком случае, огорченный взгляд, брошенный на совершенно ненагруженного Макара, говорил именно о таком варианте.
– Возьмешь вот это и разгрузочный жилет, – Васильев кивнул на амуницию, лежавшую отдельно. – Магазины снарядил, в карманах ракеты, перевязочный пакет, жгут, вон там моток скотча. Да, презервативы вон в том.
Макар открыл рот, закрыл, задумался.
– Дурак ты, Макар. Спички не забудь взять, аккурат в презик уберешь и завяжешь, чтобы не промокли. Не забудь взять все остальное. И выспись, хотя получится вряд ли. Подниму на два часа раньше, полдня потратим на поганца, не найдем, вернемся. Все понял?
Макар кивнул.
– Ну и молодец. Иди спать, боец.

Их провожали все. Уйти тихо, так чтобы Иван Сергеевич закрыл засов, не вышло. Поднялись женщины, Аня, даже Машенька не спала, а бодро топала взад-вперед, смешно переваливаясь.
– Вы там осторожнее, что ли… – Маша посмотрела на них и улыбнулась. – Возвращайтесь, черт с ним, с медведем, если что.
– Обязательно следите, что сзади! – Жанна вдруг шмыгнула носом, странно заблестела глазами. – Медведь существо умное, подкрадется с тыла, не заметите. Внимательно ищите помет, если свежий, то…
– Пробовать не будем, обещаю, – Васильев приобнял ее и чмокнул в голову. – Вы тут за Юрой присмотрите, чтобы все хорошо там и… ну, в общем, поняли.
Макар усмехнулся, глядя на неловко топчущихся взрослых. Ох, а еще такие умные все.
– Будь осторожнее, – Аня взяла его за руку. – И стреляй сразу, пожалуйста.
– Точно? – Макар посмотрел на нее даже чуть удивленно.
– Сразу, целься лучше.
Он кивнул. Не переживай, Ань, все же будет хорошо.
Тяжелая дверь закрылась, лязгнул запор.
– Ну, мужчины, пойдемте предадимся одной из главных мужских страстей? – Васильев улыбнулся, перед тем как натянуть морской шарф на лицо.
– Пойдем, закроемся в одном из законсервированных модулей и набухаемся? – поинтересовался Ашот. – Так там я весь спирт забрал.
– Охота, охота, мой дорогой друг… А потом, глядишь, и накатим. Для успокоения нервов.

Макар все же не любил север. Вот прям совсем, вот прям до злости. Нога еще, вроде бы поджившая, снова начала ныть, хотя Ашот налепил какой-то полупрозрачный пластырь, растекшийся, как клей, по пятке и было хорошо.
Серое, черное, светло-зеленое на утесе, где поверх типа почвы и камней наплывает ледник. Ветер несет со скал крошево, там точно сегодня ухнул целый пласт каши из смерзшихся камней, старого снега и чего-то, напоминавшего тут землю. Макар, посильнее затянув теплый шарф, опустил со лба маску. Глаза надо беречь, хотя в маске ему совсем плохо видно.
Васильев шел первым, Ашот – последним. Огромный рюкзак с банкой на армянине, серьезно занимавшимся дзюдо и выступавшим супертяжем, смотрелся не таким уж и большим. И он, вот дела, даже не мешал Ашоту крутить головой во все стороны, высматривая зверя. Или следы зверя.
– Макар! – Васильев остановился и почти прошептал. – Ко мне.
– Ну?
– Гну, блин. Ты потише можешь идти, боец?
– Тише?
– Ага. Понятно, если ветер поменяется, от нас запахи сами к нему прилетят. Но хотя бы идти можно чуть незаметнее? И вообще, встань за Ашотом, ему неудобно за тылом следить.
– Я?!
– Ты. Мы не в лесу, тут голое все вокруг, а скалы темные. Углядишь зверя в полтонны весом, думаю. Макар?!
– Да.
– Ты мне очень сильно нужен, соберись.
Макар кивнул. И поднял маску. Ничего, пощурится, потерпит. А еще он тут читал недавно про первые солнечные очки, их, оказывается, чукчи делали. Берешь плотную полосу кожи, вырезаешь узкую полоску для глаз, можно еще типа козырька сделать, и ничего, можно будет смотреть. Справится.
– Пусть идет в середине, – Ашот сморкнулся в совершенно чистый носовой платок. – Маску нацепи, Макар.
– Ашот?
– Макар сможет стрелять почти в упор, чтобы не промазать. Открытые глаза можно повредить, ему нельзя. Вась, я тебя полностью понимаю, но выбирать нам не из кого. Он еще станет бойцом, но пока давай побережем пацана.
Васильев поиграл желваками совсем как в кино.
– Черт с вами. Нельзя так, ребят. Надо быстрее становиться взрослым.
– Он и так уже достаточно взрослый.
– Вы на меня вообще никакого внимания не обращаете, что ли? – Макар фыркнул. – Я вам кто, мебель?
– Мебель – это что, боец? – Васильев вздохнул. – Двоешник. Ладно, пошли дальше. Смотрите вокруг, особенно на землю. Следы, может, клочки меха, остатки нашей морковки, блин. Дерьмо, само собой.
– А как выглядит медвежье говно? – удивился Макар.
– Ну как? – Васильев усмехнулся. – Огромная куча и из нее, зуб даю, торчат остатки рыжей израильской морквы.
Ашот хмыкнул, покосившись на них.
– Охотники, ну да.
Васильев не ответил, неожиданно погрустнев. А Макар вдруг снова поднялся на одну ступеньку восприятия этих самых людей.
Белый медведь не просто самый большой хищник планеты. Из сухопутных, само собой. Он – самый страшный, один из самых умных и опасных. И вряд ли здоровенный Умка, шастающий по их острову, не соображает, что из-за воровства соседи на двух ногах будут его искать. Все он понимает, и это плохо.

К обеду Макар еле передвигал ноги. Не из-за мозолей, куда там. И ходить не отвык, постоянно в движении на станции. Просто идти по острову оказалось тяжелее, чем он думал. Предательские камни, прячущиеся в мерзлом черно-сером ковре под ногами, заставляли косолапить, постоянно вбивая альпеншток в землю. Ветер менял направление, как его шквалистой душе было угодно, вот только, пару секунд, бил в лицо и вот, нате получите, шарашит холодом в затылок, даже капюшон трещит. И так пять километров, всего пять километров или целых пять километров?!
Серое небо постоянно плевалось крупой, колкой и холодной. День заканчивался, до полярной ночи оставалось всего ничего. Даже становится грустно, если разбираться. Сам Макар успел увидеть, что это такое, – ему хватило. Повторения он уже начал бояться, вспоминая прошлое.
Лилово-сине-серое небо, прореженное пару раз в день розовым там, где должно быть солнце. Постоянные сумерки, когда ни вечер, ни ночь. Здесь, посреди архипелага, она точно окажется другой. А если уж слушать Ивана Сергеевича и его рассуждения про изменения ионосферы и прочей умной мутотени, то дело кажется вообще довольно дерьмовым.
А следы желтошкурого вора попадались все реже. Три отпечатка, две морковки и та самая куча. Шерсти тут цепляться оказалось то ли не за что, то ли ветер сразу ее уносил. Непонятно, в общем, если разбираться, как они собираются искать зверя и где садиться в засаду.
Птичьи базары, встреченные по дороге три раза, явственно говорили – тут никого нет, не станут птицы садиться рядом с большим хищником, не глупые же. Макар, косясь на орущих и гадящих пернатых, вздыхал. Ашот поделился мыслями о регулярном выставлении силков в таких местах. Мясо, перья, гнезда с яйцами – все в хозяйство. Только вот Макару от одной мысли пожрать этих вот рыбоедов становилось не по себе. Они ж вонючие!
Хотя сейчас он их больше не любил как раз из-за невозможности остановиться и сесть в засаду. Далось чертовому медведю наматывать километры по острову с какими-то овощами? Чушь какая-то, а им его ищи потом.
Но Васильев сдаваться не собирался. Он постоянно отходил в сторону, нагибался, принюхивался и вообще вел себя так, словно он опытный охотник. Ну, во всяком случае, именно так казалось Макару, ни разу на зверя ни с кем не ходившего.
– Вон камни! – фээсбэшник ткнул пальцем на далекую гряду. – Смотрите.
А чего туда смотреть?
– Птицы.
Ашот кивнул.
– Чайки. Падаль жрут.
Макар присмотрелся, сощурившись. Да, точно, вон их сколько, на камнях, в воздухе круги нарезают. Эту птицу он запомнил, бургомистр – смешное название.
– Пойдем, посмотрим, – Васильев остановил Макара и отстегнул дробовик, тот самый «Вепрь», украденный Макаром недавно из КХО. – На всякий случай, много их что-то.
Пугать птиц стрельбой не пришлось. Все же чайки опасались людей. Поднялся недовольный галдеж, птицы снялись с места, даже трапезничающие, снялись, полетали-поорали и расселись вокруг. Явно полагая, что двуногие жрать их добычу не станут. Так и оказалось, хотя люди ушли далеко не сразу, было от чего.
– Твою за ногу! – Васильев сплюнул и оглянулся. – Хрень какая-то, господа-товарищи.
– Это наш медведь? – спросил Макар, хотя это было и так очевидно.
Чертов мешок, сделанный из какого-то пластика и полностью не поддавшийся зубищам зверя, лежал за камнями, пусть и размочаленный.
– Наш, Макар-следопыт, – Васильев покачал головой. – И это мне не нравится.
– У него нет головы, – Ашот скривился. – Вася, нам, наверное, домой нужно. И быстрее.
– Сейчас. На всякий случай гляну, мало ли, вдруг…
– Другой медведь? Реликтовый плезиозавр, всплывший и откусивший ему голову? Вася, ему башку отрубили, а перед этим расстреляли чем-то вроде семь-шестьдесят два.
– И почему мы не слышали?
Васильев покосился на мертвую груду меха, жира и мускулов. И ответил сам себе:
– Да потому как мимо птиц шли несколько раз. Сам себя не услышишь. Так, ребятки, скидываем все лишнее вон там и приваливаем камнями. Комбижир не сильно воняет?
– Я его скотчем и полиэтиленом намертво замотал, – Ашот пожал плечами. – Ты уверен, что надо сперва спрятать, а потом бежать?
– Уверен. Нам скоро все понадобится, что есть. Так что берем только оружие и патроны. Пять минут на все, время пошло, мужики.
– А станция? – Ашот кивнул на антенну, торчавшую из кармана разгрузки Васильева.
– Да не работает она, – Васильев скрипнул зубами. – Проверял все время, пока шли. Давайте.
В шесть рук раскидать груду камней у подножия насыпи не очень просто, но быстро. Пять не пять, за десять минут они точно управились, сложив практически все, что будет мешать бежать. А Макара не отпускала дурацкая мысль – а зачем? И он не выдержал:
– Почему бежать? Если люди, то почему плохо?
Ашот кашлянул. Васильев, вздохнув, подтянул большой валун, завалив одну сторону их схрона.
– Давай подумаем логически, Макар. Ты согласен?
– Конечно.
– В мире полная жопа. В море, а скорее всего так и есть, какое-то судно с какими-то людьми. А у нас станция, сокровище, Голконда, блин, уютная, теплая, с едой, постелями, ветряками, медотсеком, топливом и… и женщинами. Соблазн?
Макар кивнул.
– А еще они отрубили голову медведю. Ты много знаешь людей, что в такой обстановке начнут отрубать голову как трофей? Ну, чисто теоретически? Вот и я не знаю. Ашот, что думаешь?
Врач пожал плечами:
– Я не психиатр и не этнограф. Может это не страшные мореходы, желающие заполучить нашу станцию, а аборигены, убившие медведя из ритуальных целей? Тогда опасаться нечего, северные народы не полинезийцы, людей ритуально не съедают. Но поторопиться все же стоит.
– Вот и я о том же. Так… все убрали. Ну, мужчины, впереди кросс. Побежали!
Побежали.
Хрусть-хрусть-хрусть, хрусть-хрусть-хрусть, галька под ногами, постоянное крошево льда, только бы не поскользнуться, редкий плавник, когда вдоль берега чертово гуано взлетающих и орущих птиц, хрусть-хрусть-хрусть.
Пот даже не тек, он бежал. Или вдруг стал частью каждого из троих, превратившись в… в смазку. Черт на него, на пот, надо бежать. Макара вдруг стеганула странная уверенность в правоте Васильева и в чем-то страшном, накатившем на них помимо всей задницы, куда провалился целый мир и станция в нем.
Макар не особо верил в странное понятие «интуиция». Думал всегда, что вранье, – да так и было. Пока пару раз все же не поступил странно. Это когда у него все внутри кричало – не ходи вон в тот поворот, лучше обойди. А Макар не послушался. И потом, стирая вещи, все в грязи и даже крови, его, само собой, пытался понять – не почудилось ли ему? Через неделю все повторилось, и вот теперь-то пришлось поверить. От того и страшно, до спазма внутри и холода в животе, разбегающегося колкими морозными иглами по телу.
Там станция. Там Иван Сергеевич и Маша, Семецкий в лазарете и Жанна с Машенькой. И Аня. А они тут, трое здоровых сильных мужиков с оружием. А там женщины, плохо видящий умник Иван Сергеевич и кто-то, отрубивший голову медведю. Надо бежать, надо бежать!!!
Хрусть-хрусть-хрусть. Воздух тянется в легкие тяжело, режет горячим и отдает в бок. Васильев впереди стелется как-то очень плавно, экономично и умело. Ашот не отстает, хотя ему, огромному, наверное, тяжелее. А он, а он, Макар? Да он моложе их в два с лишним раза – и отстает. Эти лоси вон даже обгонять его совсем начали, до Васильева метров десять уже, эй-эй…
– Не отставай!
Ашот снял у него ствол, подтолкнул. Беги, Макар, беги! И ноги вдруг из ватных стали настоящими, живыми и упругими.
Мимо тех самых птичьих базаров.
Вдоль береговой полоски.
Через каменный лабиринт.
Прямо к черно-сизо-зеленому утесу, куда наплывал ледник.
– Стоять!
Васильев замер, подняв руку. Жестом – за мной, ползком. Поползли, так старательно тихо, что даже камешки не шуршали, поползли к выступу, закрывающему станцию. Добрались, легли, подтянулись и увидели.
– Сейнер, большой, специально для заходов во льды, – Васильев, прижав бинокль к глазам, рубил злыми короткими фразами. – Норвеги. Ашот, посмотри на нос.
Ашот глянул, протянул Макару бинокль.
Что там? Вот это да, блин.
Голова медведя все же оказалась трофеем, только не для того, чтобы висеть на стене.
Окровавленная, с раскрытой пастью, она торчала на носу, насаженная на металл ограждения из натянутых тросов.
– Часовой? – Ашот кивнул на темную фигурку, переминающуюся с ноги на ногу между станцией и видимым куском моря, где болталась чертова посудина.
– Да. Еще один, думаю, где-то тут неподалеку, – Васильев прищурился, без бинокля осматривая тыл Треугольника. – Засел где-то, точно засел. У них или карабины, или, что хуже, автоматические винтовки. Раз так далеко забрались до Войны, что дивно, значит, браконьерили моржей да медведей. На них все же лучше ходить с чем-то серьезным. Так, значит, сейчас будем решать, что делать.
– Вариантов ноль, – Ашот пожал плечами. – Если только судно захватить и потом обменять на наших.
– Да сдалось им это судно сейчас… – Васильев выругался. – Ладно, придется штурмовать.
– Ты чего, Вась? – Ашот толкнул его в плечо. – Совсем сдурел от безделья, какой штурм? Нас три человека, в станции наши и эти. Может, попробуем выйти и поговорить, мало ли, может нормальные люди?
– Может, да, может, нет. Проверять мне хочется в более уверенном положении. Ладно, ребят, пришло время Родине открыть последний секрет станции. Да и ладно.
– Вот ты… – Ашот покачал головой. – Последний, конечно, так и поверил.
– Это уже дело твое. За мной.
«За мной» оказалось интересным занятием. Скрывшись в неприметной расщелине, через десяток метров полностью сомкнувшейся над ними, трое прошли совсем недолго, прежде чем остановились перед чуть неровным каменным боком.
Ашот включил фонарь, посветил на черно-серое непроницаемое препятствие перед собой и вздохнул.
– Ничего не вижу, мастера делали.
– Конечно, – согласился Васильев, сдвинув кусок камня, обнаружив за ним самый обычный механический кодовый замок.
Набрал нужные цифры, после чего легонько щелкнуло, и Васильев откатил в сторону спрятанную дверь.
Внутри их ждали ровные стены из бетона, холодящие, узкий, двое не пройдут, ход в глубину скалы, закрывающей тыл Треугольника. Шли недолго, открыв еще одну дверь и оказавшись в небольшом помещении. Васильев посветил вокруг, потянул рычаг и в комнате появился тусклый свет.
– Аккумуляторы. Давно не заряжал, – поделился фээсбэшник. – Но вроде ничего, самое главное, чтобы запаса хватило на хотя бы один просмотр.
– Чего? – удивился Макар, но тут же заткнулся, увидев несколько мониторов на узком столе.
– Так, ну и что у нас показывают? – сам у себя поинтересовался Васильев, одновременно нажимая на кнопки и присаживаясь на стул. – Ага, ну вот хотя бы немного ясности.
– Камеры спрятаны в панелях, стеновых и потолочных, – Ашот вздохнул. – Некрасиво, Вась.
– Некрасиво за девчонками в душе подглядывать через них, а я ничего такого не делал. Ни разу. Это пост для группы быстрого реагирования, тут постоянно находилось по два человека. Они вроде как уезжали проверять старый аэродром, а сами несли тут дежурство. Мало ли, враг не дремлет… не дремал.
– Что они делают? – не понял Макар, глядя на чужих, собравших всех в столовой и даже прикативших каталку с Семецким.
– Сейчас узнаем, – Васильев поколдовал над небольшой коробочкой, светящейся диодами. – Звук, нам нужен звук.
– Где военные? – услышали они.
– А вот и он. Чисто как говорит-то, паскуда.
Говорил сидящий на стуле худой, с дерганым лицом, узколицый блондин, заросший короткой бородкой. Теплый комбинезон, ушанка из синтетики, большой пистолет в набедренной кобуре.
Еще трое, державшие женщин и Ивана Сергеевича под прицелом длинноствольных винтовок с кургузыми магазинами, молчали.
– Военные улетели до войны, браток, – Семецкий скалил зубы и нарывался, – говорю же тебе, услышь меня! Нету их тут.
– Да-да, верю. Как у вас там? Верю всякому зверю, даже ежу, а тебе, Иван, погожу.
– Ошибаешься, Рольф-Пешеход, я – Юрий, можешь обращаться Георгий. Православная традиция, понимаешь?
– Сколько еще людей на базе?
– Все здесь.
– Врешь, – блондин ощерился не хуже самого Семецкого, бледного от боли и державшегося только на силе воли. Обезболивающее должна была уколоть Маша час назад, но явно не успела.
Норвег покачал головой и повернулся к своим:
Knut, gi meg kniven, fort!
Васильев выругался. А Макар услышал только одно знакомое слово. Похожее на английское.
– Endelig… Hei, Bjarne, gå og løs skittstøvelen for tungebåndet.
Рыжий коренастый норвег даже не подошел. Шевельнул рукой у пояса и выпрямил ее в сторону блондина. Тот поймал брошенное и спокойно показал Семецкому небольшой и узкий нож:
– Jeg vil si at nå er det på tide å snakke, men jeg vil ikke. – Он снова улыбнулся своей волчьей усмешкой. – Не понял? Мне просто нравится то, что сейчас я смогу поступать, как мои предки. Эй, бабы, смотрите и думайте, следует ли вам дальше возмущаться.
Васильев, побагровев, встал. Открыл незаметный шкаф, вмурованный в стену и достал автомат с толстым стволом. Его-то Макар узнал, с «валом» он очень любил бегать по Зоне.
– Ашот, оставайся здесь и следи. Придешь на помощь, если мы с Макаром не сможем справиться. И не спорь, врач у нас один, а штопать меня точно придется.
Ашот кивнул.
– Удачи, брат. Следи за Макаром.

Глава седьмая

– Их человек восемь, Макар. Четверо в столовой, двое или трое на постах, один или пара на самом судне, – Васильев, поднимаясь по каменному пандусу к станции, накручивал глушитель на «грача». – Твое дело простое – прикрывать мне спину и смотреть за входами из коридоров. Укройся и, не отсвечивая, просто возьми на прицел ближайший выход и жди.
– Почему восемь?
– Посудина небольшая, – Васильев остановился перед дверью. – Больше там не поместится, все свободное место под улов и мишек с моржами.
– Почему пистолет?
– Удобно, – Васильев прикусил губу. – Слушай внимательно, Макар. Если я не смогу справиться, не становись бесполезным героем. Сдавайся, выживи и потом, если захочешь и сможешь, отомсти. Просто пойми простую вещь: там не люди. Там зло, хоть оно и говорит по-нашему, ходит на двух ногах и выглядит как мы. И не думай, что дело в национальности, дерьмо частенько матерится по-русски, уж поверь. Сейчас все просто: есть мы, и есть они. Не геройствуй, просто выживи и помоги остальным. Понял?
– Да.
– Пошли.
А дальше Макар как будто попал в игру. Или в фильм, глупо, но именно так. Со стелс-режимом, будь он неладен.
Коридоры станции только кажутся длинными и даже просторными. Сейчас, заставленные всем барахлом, собранным по базе, отставленным за ненадобностью, притащенным с ангара и гаража, закупоренные для будущей консервации, они стали тесными.
Но Васильеву эти узкие проходы были как дом родной. Или как вода для акулы, точно, точно! На нее, опасную и хищную, Васильев походил больше всего. В одном свободном костюме, сбросив куртку, с ремнями подогнанной разгрузки, с АС «Вал» за спиной, с пистолетом в руке, он двигался именно так. В своей стихии, легко, свободно и смертоносно. И Макару даже стало стыдно за несколько нехороших мыслей в сторону фээсбэшника.
Задача кажется простой: добраться до столовой, попасть внутрь и перестрелять норвегов. Для кино – очень просто, раз – и все. Только тут не кино, тут жизнь и двое детей внутри не такого уж маленького отсека.
Самое главное сейчас – не мешать. Превратиться в тень и не мешать. Макар попробовал, вроде получилось.
Васильев крался как кот, мелко и мягко перебирая ногами, обутыми в теплые чулки. Только сейчас стало видно – все металлические свободные части автомата замотаны мягкой черной изолентой и совершенно не звякают при ходьбе. А разгрузочный жилет утянут так, что не скрипит, хотя чему скрипеть, если все ремни нейлоновые?
Шаг за шагом, между нескольких боксов, где механизмы должны были крутить пробирки, перемешивая воду, морскую, пресную, ледниковую, мимо зачехленных геологических устройств, старых добрых, из металла и стекла, сейчас совершенно ненужных. Вдоль длинных контейнеров для сбора грунта, льда, камня и плавника, через лабиринт паллет с утянутыми пленкой различными емкостями, которые так нужны были Жанне. Никогда раньше не бросалось в глаза, как все это барахло мешает идти и прикрывает, прячет в себе, растворяет хищную крадущуюся фигуру человека. Того, чьи умения и возможности сейчас точно казались для пацана такими же далекими и несбыточными, как Китай.
Рука вверх, кулак сжат. Стоять! Хочется вжаться в стену и закрыть руками уши. Семецкий не кричит, не жалуется, не плачет, не грозит. Кричит Жанна, кричит и плачет, а Аня просит остановиться. Семецкий… Семецкий смеется, захлебывается диким истеричным хохотом, заливается и захлебывается им, сыплет матом так, что даже Макару стыдно, но это правильно, нужно, как еще сейчас-то?!
– А-а-а, ебаная ты сивая паскуда! Ты умеешь своей ковырялкой работать… о-о-о-о… хорошо, блядь, хорошо-то как, Настенька! Можно, падла, буду называть тебя Настенькой, а? А-а-а!!!
– Гдйе войенние?! Говорйи. Вы говорите!
– Нет военных, – Маша говорит устало, но твердо. – Что вы делаете? Вы же человек!
– Еб твою намотай, викинг ты пальцем деланный… а-а-а… тебе же русским языком говорят, уебатор, нет у нас военных… о-о-о…
– Отпустите его! Отпустите! А!
– Ешо вакнэш, следушайа ты. Лучче сама скажйи, гдйе войенние, он станет… останется целим… не совсем, но хорошо, хорошо же, да?.. Knut, har vi loddebolt?
– Ah! Gutta, Bjarne har bestemt seg for å stikke loddebolt inn i ræva på den røde russeren!
– Den kan du stikke inn i ræva på han òg, Knut, hva er det med deg? Denne tispa med rund rumpe har flere interessante hull.
Молчание со стороны рыбаков, секундное, и громкий гогот, шлепки по плечам:
– Gutta! Skipperen vår er et monster og en kjernekar, ja!
Васильев непонятно кхакнул, скрипнул зубами и начал действовать. Без всяких подготовок и попыток пробраться в столовую как-то иначе. Он просто совершенно неуловимо-быстрым движением открыл дверь и оказался внутри. Почти бесшумно. Этой бесшумности хватило на два первых выстрела.
«Грач» кашлянул, второй раз, Васильев пропал из поля зрения, мягко катнувшись в сторону. В ответ ударило громом, явно из дробовика, закричала Маша. Норвеги заголосили, кто-то дико завыл, улетая воплем далеко-далеко вверх. Макар прыгнул следом, ловя глазами происходящее.
Блондин держал за горло Аню, закрываясь ею от Васильева, следившего за ним стволом. В руке норвега нож, длинный и тонкий, приставлен прямо к шее Ани. Маша, бледная, удерживаемая мужем, плачет. Жанна, закрыв собой Машеньку, прячется в углу, дико косясь на лежащих браконьеров, хрипящих и умирающих. Один из них, достаточно молодой, почти плакал, зажимая рукой дырку в шее. Кровь между пальцев не брызгала, но текла обильно, превращая бетон вокруг в поблескивающую красным лужицу.
– Опустьи! – норвег кивнул на «грача».
– А болт на воротник? – поинтересовался Васильев. – Нож убери, паскуда.
– Не понимаю.
Васильев нехорошо усмехнулся. Замер, глядя на блестящие Анины глаза. Дернул щекой:
– Ta vekk kniven, drittsekk. Vil du slå henne ihjel? Gjør det. Jeg vil skyte deg i knærne, Ragnar Skinnbukse, så vil de gro igjen, da vil jeg rive innvollene ut av deg, spikre dem opp på vindmølle og få deg til å løpe rundt.
– Васильев! – рявкнул Иван Сергеевич, побелев. Он знал норвежский?! Макар открыл рот, пытаясь понять, о чем идет речь.
– Хера! – совершенно чисто сказал блондин и…
Звонко разлетелось оконное стекло, впуская внутрь ветер и вороненый длинный ствол. Ждать, пока русские придут в себя, он и его хозяин не стали. А браконьеры стреляют хорошо. Ствол рыкнул, выплюнул рыжее пламя.
Васильев вскрикнул, вскинул голову, плеснувшую кровью, завалился назад.
– А-а-а-а-а-а!!!
Макар подхватил свой АК и нажал на скобу, стараясь только удержать автомат.
Очередь хлестнула в сторону разбитого стекла, туда чмокающе впились сразу несколько пуль, прежде чем калаш все же повело в сторону.
– Din lille dritt!
Из-за спины… Из-за спины?!
Макар взвизгнул, поворачиваясь. Рыжий, заросший по глаза норвег бежал по коридору, вскидывая винтовку. И целясь.
Дах! Дах!
Голова браконьера разлетелась, заляпав ближайшую стену огромной кляксой, серо-красной и тут же потекшей вниз.
– Макар!
Ашот, пинком отшвырнув тело убитого норвега в сторону, несся к ним.
– Макар!
Маша?
Он развернулся.
Блондин отступал спиной к двери, ведущей в коридор, той самой, которая выходила к морю.
Маша, подхватив «грач» Васильева, целилась в него и плакала. Аня, смотря на нее зареванным лицом, кривила рот и молчала.
– Стоять!
Нож чуть коснулся тонкой Анькиной шеи. Кровь побежала вниз тут же, красная и яркая, такая же ненастоящая, как Васильев, слепо смотрящий в потолок.
– Стоять!
– Мама!
– Аня!
Маша плакала и продолжала наступать. Нож чуть двинулся вперед, войдя под кожу на миллиметр. Маша встала, не опуская ствол.
– Макар, не опускай оружие! – Ашот оказался внутри столовой.
Он косился на отступающего норвега, на прижатую к нему Аню, на лежавшего Васильева и на Семецкого, нырнувшего в обморок, залившего кушетку, к которой был привязан, кровью из левой руки.
– Я ухожу! – акцент куда-то пропал, как будто раньше был так, для развлечения, для подражания русским фильмам про эсэсовцев. – Военных у них нет! Если кто зайдет за спину – нож острый. Девчонка умрет!
– Что с Жанной? – Ашот, не опуская АК, двинулся вбок. – Жанна?!
Макар покосился и оторопел. Когда и кто успел попасть в нее? Машенька громко заревела, вся мокрая, размахивая ручками, разбрызгивающими красное, снова чертово красное!
– Не идти за мной! – каркнул норвег.
– Ашот! – Иван Сергеевич протянул руки к врачу. – Дай мне ствол! Мой у нас…
А дальше все слилось в какой-то кошмар.
Макар и Иван Сергеевич все же пошли за норвегом. Как так вышло? Да просто, как и все сложные страшные вещи. Очень просто.
Маша бросилась первая, но Ашот ее остановил, кивнул на лежащую и белую-белую Жанну. Взял за плечи, тряхнул:
– Самое главное, чтобы Аня осталась жива! Понимаешь?!
Маша, молча плача, кивала, кивала, кивала.
– Жанна умрет, если ты мне не поможешь. Маша!
Вот так они и провожали норвега, мелкими шагами отступающего назад и не отпускающего Аню. Там, у кромки воды, стоял небольшой ялик с веслами. Там ждал еще один норвег, взявший Макара и Ивана Сергеевича на прицел. Пришлось прятаться за камнями.
– Папа!
Иван Сергеевич поднялся. Грохнуло, Иван Сергеевич охнул и осел, зажимая плечо. Дикими глазами покосился на Макара и надавил на его плечо рукой:
– Сидеть!
Макар заплакал. Как маленький, взял и заплакал. А с моря долетело, перекрывая Аню:
– Она мне нравится! Ro, Torvald! Vi stikker!
Ивана Сергеевича Макару пришлось уводить почти силой, так он рвался в холодное спокойное море, к сейнеру, тихо уходящему к горизонту. Он сломался, когда его начало колотить, а кровь проступила через оторванный рукав рубашки, перехвативший плечо.
Макар провел его внутрь и ушел назад, прихватив брошенный Ашотом подсумок с магазинами. Он не верил, что норвеги вернулись, но оставить караул не мог. Думал, что так правильно. За ним пришла Маша, часа через три, когда Макар продрог до самых костей. Пришла, накинув ему на плечи собственный тулупчик. Села, подняв капюшон теплого анорака, и задымила невесть откуда взявшейся сигаретой.
– Спасибо, Макар.
Макар всхлипнул и постарался отвернуть свое распухшее, красное и зареванное лицо. Ничего он не смог сделать для Ани, вообще, идиот и трус!
– За что?
– Иван сейчас спит. Мало ли как могло здесь пойти, а ты мне его привел.
– Как Жанна?
Спрашивать про Васильева не хотелось, там все понятно даже Макару. В голову прилетело – сколачивай гроб. Маша зябко повела плечами, прикурила следующую:
– Ашот говорит – выживет. Пуля тяжелая и крупная была, повезло. Прошла насквозь, важные сосуды не задела. Только…
– Что?
Маша вздохнула:
– Детей у нее больше не будет. Только Машенька.
Макар понимающе кивнул.
– Она же осталась жива?
Кто «она» спрашивать не стоило, и так ясно. О ком могла спрашивать мать, потерявшая дочь из-за каких-то ублюдков, не желающих быть людьми? Именно, что только про нее.
– Да. Я видел.
– Молодчина. Ты молодчина, мальчик.
– Я не мальчик.
– Ну и не девочка же… Прости, Макар. Ты просто молодец, наш юный мужчина. Ты спас Васю.
Макар открыл рот и повернулся к ней, уставившись блестящими глазами.
– Живой?!
– Да. Кривой теперь будет, на один глаз, но живой. Ашот, правда, гарантий не дает, ждет, когда тот в себя придет, постоянно рядом. Говорит, будь калибр в пять с небольшим, сейчас бы пришлось могилу копать или саван шить, чтобы в море опустить. А так, надеюсь, Вася с нами будет. Такой, как нам нужен, не овощ.
Она вздохнула.
И заплакала, закрыв лицо рукавом. Макар положил руку ей на плечо, постоял рядом, покосился на совершенно пустое море и отправился на станцию. Дошел, подумал и вернулся, даром, что зубы стучали друг о друга громче, чем чайки клювами по выброшенным морем тюленьим костям.
– Маша, пойдем домой.
– Домой?!
Маша криво улыбнулась, не вытирая слез.
– Домой… Дом, Макар, это человеческое тепло, а не стены с крышей. А мое тепло уплыло вон куда-то туда…
– Маша, пойдем. Холодно, заболеешь.
Странно, но та послушалась, Макар помог ей встать, подставил плечо и пошел назад в Треугольник.

Ночью ему пришлось помогать Ашоту, когда Васильеву вдруг стало плохо. Он таскал нужные коробки с ампулами, зажимал рану с вдруг снова пошедшей кровью, вытирал, мыл, качал ручку небольшого насоса, уходившего трубкой внутрь Васильевской головы. Заснул Макар только утром, рядом с Семецким, мягко сопящим и хлюпающим губами после обезболивающего. Два пальца Ашоту пришлось отнять и вогнать в вены побольше успокоительного, отправив теплотехника в дремуче-наркотический сон.
– Макар.
Он проснулся, сел, оглянулся. И вспомнил все вчерашнее. Тоска накатила сама по себе, непрошенная и наглая.
– Макар, – Ашот присел на койку. – Надо сходить и набрать солярки, потом принести продуктов и воды. И помочь Маше. Вставай, умывайся и вперед. Мне надо дальше следить за ними.
Ашот кивнул на троих людей, лежащих в крохотном лазарете и спящих. Васильев сопел, но сопел как просто человек в глубоком сне. Макар улыбнулся, вдруг обрадовавшись ему, живому, как родному.
– Я все сделаю, Ашот, не переживай.
– Проверь горизонт.
Точно, проверить горизонт. Точно, теперь всегда же так, каждый день, даже ночью.
Макар встал, подошел к мирно спящему Семецкому. Поглядел на куцую руку, недавно такую ловкую и умелую. Чуть постоял рядом с Жанной, около которой, сумев как-то втиснуться и совершенно не шевелясь, лежала Машенька и смотрела на Макара. Он погладил ее по голове и отправился по делам.
Завтрак будет потом, надо успеть сделать побольше, пока раненые не пришли в себя. Ашот объяснил, что утром начал уменьшать дозу, чтобы не возникло привыкания и чтобы организм лучше перестраивался на нормальную работу.
Маши Макар не заметил, пока не вышел наружу, поднявшись на крышу модуля, выходившего к морю. Тут она и стояла, с АК и биноклем.
– Пусто, Макар.
– Хорошо.
И замолчал. Наверное, «хорошо» сейчас как раз наоборот, плохо. Ведь покажись на горизонте мачта и светлый корпус сейнера, жизнь потекла бы снова нормальной чередой. Если можно говорить о нормальности такой жизни.
– Хочешь на завтрак омлет?
Макар улыбнулся и кивнул.
– Сделаю сейчас. Ты мне только порошки принеси.
Точно, сейчас принесет, яичный и молочный, их Маша не жалела, говорила, мерзлота мерзлотой, а грызуны все равно доберутся, природа у них такая, лучше съесть людям. И даже из этих странноватых субстанций, заливаемых водой, она умудрялась делать самую настоящую вкуснятину.
– Аня омлет никогда не любила. Здесь есть начала только потому, что надо.
Аня умная, это точно.
– Знаешь, Макар… – Маша посмотрела на него. – Ты веришь в интуицию?
– Да.
– Вот моя мне говорит, что ее мне больше не увидеть. И так больно… Только, понимаешь, я почему-то верю, что у тебя, может, сложится по-другому. Надеюсь, так и будет. Пошли отсюда, не дождемся никого. Шторм идет. Ты понял, что еще сегодня случилось?
Макар пожал плечами.
– Солнца нет.
Солнца? Точно, нет. И…
– Ночь началась. Пойдем, Макар, нам многое надо сделать.

Холод веков-1

Ее родственники давным-давно умерли. Тварь была последней, доживала свой долгий век на самых задворках бывших владений. Тварь, много лет царствовавшая на плодородных землях лесостепи и южных отрогах Урала с густыми выплесками тайги, почти разучилась опасаться кого-то. Почти.

Здесь холод безграничен, как и пустота, порождающая его. Здесь царит мрак, простираясь даже не на миллиарды километров, на дальность полета света. Здесь нет ничего живого, а ценность жизни равна пустоте и не дороже солнечного тепла. Это космос, безграничный, беспощадный и бессмертный. Пустота, породившая тысячу тысяч жизней и сгубившая еще больше. И на его окраине, посреди бесконечного ледяного пространства, крутится вокруг своей звезды крохотная голубая планета.
Земля, в конце двадцатого века казавшаяся открытой и известной людям почти полностью. Дом тысячи тысяч существ, рождавшихся и уходящих в прошлое бесследно, не умевших говорить, но умевших жить, умирать и убивать. Крохотный шар жизни, беззащитный перед бездной, где он плыл и плывет уже миллионы лет. Плывет, иногда загадывая загадки без ответов и подкидывая обманки самовлюбленным обезьянам, которые жили на нем и считали себя венцом творения.
Загадки? Зачем загадки были нужны людям сгоревшего мира, им хватало настоящих проблем и забот. И наплевать на простые вещи, такие ненужные и такие необязательные.
Зубам мегалодона из бездны Челленджера на самом деле от трех до десяти тысяч лет, а не миллионы. И это совсем ничто для истории.
Новозеландские летчики регулярно врали о замеченных на границе лесов и гор «истребленных» птицах моа.
Легенды о снежных людях, русалках или драконах были у совершенно не пересекавшихся между собой расах, нациях и этносах.
Гигантскую акулу-мегапасть выловили случайно и во второй половине двадцатого века, до того момента ученые, узнай о такой странной рыбе, подняли бы говоривших на смех.
Причину смерти динозавров наука так и не смогла назвать однозначно, на сто процентов уверенно и без изменений в дальнейшем.
Земля плывет в безбрежном космосе, открытая и почти беззащитная, каждую секунду готовая погибнуть от вторжения из черных ледяных глубин Вселенной. Семье твари не повезло и, одновременно, на них свалилось величайшее благо, превратив не самых опасных хищников в императоров плейстоцена и неолита, властителей, ненужных ни одной академии наук. Верить в басни со сказками якутов, чукчей и иннуитов не хотели ни при царе-батюшке, ни при коммунистах.
Тварь была предпоследней в роду, угасавшем уже несколько лет. Саблезубые огромные кошки, загнавшие семью на край выжженной пустыни, не пошли дальше, они решили, что зашли достаточно далеко, оставив тварь замерзать в ледяных пустынях. Род твари должен был умереть к концу следующей недели, ведь дорогу назад перекрыла стая медведособак, стороживших единственный водопой.
Холодная бездна, из века в век кидавшая в голубое яблоко посреди себя все подряд, спасла неудачников. Но сперва они все умерли.
Метеорит ударил жарко и оглушающе громко, разбросав вокруг себя груды песка и невидимую, но ужасающе сильную низкочастотную волну. Мешанина твердых пород, металлической крошки и неизвестных Земле минералов прятал внутри обжигающе холодный кусок зеленовато-голубого льда. Льда, который остался от оазиса, что спустя сотни тысяч лет какой-нибудь умник назвал бы экзопланетой. И в нем, крохе уничтоженной космосом колыбели жизни, к роду твари пришла сила. Странная, чужая и мощная, сумевшая за час, оставленный искалеченным телам, засыпанным песком, пеплом и прахом, победить смерть. И подарить смерть тысячам и сотням тысяч созданий на многие-многие поколения впереди.
Тварь родилась, когда сила начала угасать. Ничего не вечно, века сменяли века, тянули за собой тысячелетия, изменения климата, географии и даже воздуха. Семья Твари временами, когда сила, пришедшая с неба, требовала возрождения самой себя, искала глубокое и надежное укрытие, ложилась в спячку, иногда длившуюся даже не годами. Сила не стремилась захватывать все, куда могли дотянуться родственники Твари, сила, несмотря на свою почти невидимость, казалась умной. Но и она ошибалась, платила важную цену, возможно, что даже главную – часть самой себя.
Сила вела их по дороге, полной агонии, крови, забранных жизней, дарящих жизнь им, носящим в себе частички ее, помогавшей выбраться из самых непростых ситуаций с передрягами. Они шли по неведомому курсу, прокладываемому вслед самому пульсу планеты, бившемуся в разных ее точках. Помнили огромных бескрылых пернатых, легко догонявших и убивавших оленя одним ударом клюва, двух чудовищных плотоядных свиней-эндрюсархов, защищавших Силу почти два десятка лет, чудовищно огромных мастодонтов и первых слабых двуногих уродцев, только-только начавших драться палками и камнями.
Семья Твари забирала себе существ, встреченных на своем долгом пути. Обращала в слуг, превращала в живые инкубаторы, разрастаясь внутри них и бросая высосанные оболочки. Повелевала их мускулами, глазами, нюхом, слухом и даже теми органами чувств и чувствами, которым не нашлось бы места в мире, где люди сожгли себя вместе с планетой. Путь семьи Твари был длинным. Даже чересчур. И с ошибками.
Первая мать семьи погибла под тяжестью стада грубокожих исполинов, вооруженных бивнями, размахивающих хоботами и несущихся через пылающие джунгли Юкатана.
Главный воин и хозяин, решив подмять под себя огромного тупомордого медведя и забрать себе мили огромной пещеры в Скалистых горах, разлетелся на десятки ярдов ошметками мяса, странно подергивающегося и не желающего умирать. Но ни один падальщик не рискнул подойти или подлететь к ним.
Смуглые черноволосые охотники, вооруженные костяными дротиками и яростью, смешавшейся с желанием отомстить чудовищам, сожравшим несколько стойбищ у Великих озер, решились пройти по следу Великого бизона, по которому семья Твари, тогда уже шевелящейся в утробе младшей матери, убегала от тысячи людишек, знавших про демонов, оживляющих даже трупы и сжигавших тела издалека и без остатка.
Тварь появилась на свет в дико холодный год, застудивший пролив, позже названный Беринговым на пять-шесть метров вниз. Первенец поредевшей семьи обагрил кровью не только младшую мать. Последний из двух воинов-мужей, не сумевший поднять огромного иркуйема у острова Кодьяк, остался, заплатив своей жизнью и не дав убить дарующую жизнь. А у инуитов, великих северных охотников, от Аляски и до Колымы, в сказках, рассказываемых у костра или очага, навсегда остались предания про злых великанов-людоедов, инуп-сукугью, желавших уничтожить все рода побережья, но остановленных великой матерью вод Седной.
Тварь росла на бесконечном океане разнотравья мамонтовых степей, раскинувшихся от Чукотки до Колы, росла, набираясь сил и опыта. Века проходили мимо так же, как тяжело топали мамонты, шерстистые носороги и хищные пещерные львы, жившие и убивавшие на еще молодой Земле.
Сила, великая и бесконечная, начала болеть, когда умер последний из воинов-мужей. А вторая мать, воспитавшая Тварь после гибели воина-мужа, родила сестру Твари. Себе на беду.
Сестра убила мать, лишь чуть подрастя, и забрала всю Силу, что смогла, вдохнув в нее новую жизнь своим телом, изменившимся еще в утробе из-за нескольких небесных камней, посреди которых мать ее рожала. Сила хлестала вокруг видимыми зеленоватыми плетьми, и Тварь бежала дальше, уходя все дальше к Северу.
И за ней, меняя имена, шла память о чудовищах, приходящих вместе с восточным ветром, наполняя чумы, юрты и иглу именами, произносимыми лишь шепотом и лишь при свете. Упыри-еры, восставшие деретники, ночные убийцы в мохнатых шкурах, прячущиеся внутри медвежьих шуб людоеды-куквеаки, насланные людьми кожаных лодок и тюленьих курток со штанами. Юкагиры, обживающие тайгу, прятались от чучун и ренкя, забиравших детишек. Люди всегда ищут врагов и колдунов в подобных себе, потому якуты резали эвенков, те и юкагиры искали по побережьям инуитов, и все вместе боялись чукчей и их демонов-абасы. И никто из шаманов и женщин, ведающих духов, не мог понять простой вещи: кровавая и страшная дорога лишь отражала погоню сестры Твари за ней. Или за ним, тогда Тварь, болея вместе со своей оставшейся Силой, не помнила даже своего пола.
Они встретились в краю долгой ночи, испещренной такими же зеленоватыми сполохами, как и Сила, тянущаяся к Твари вместе с острыми когтями сестры. И все это видела лишь безбрежная мгла, нависшая над ними.
Наверное, народы, верящие в Отца-Небо или Мать-Ночь, в чем-то правы. Космос, бесконечно играющий со своими детьми-мирами, в ту ночь вытворил злую шутку. Бросил вниз метеоритный дождь, добравшийся, как назло, точно на узкий каменный язык, нависающий над ревущим ледяным океаном. На язык, где Тварь готовилась погибнуть.
Метеоритный дождь раскаляется и сгорает в атмосфере Земли. Но этот… этот принес с собой настоящее дыхание Бездны, баюкающей в себе все планеты. Тварь замерзла в один миг, успев лишь увидеть, как тухнут зеленые разводы Силы напротив.
Камень, не выдержав холода, рассыпался в прах под ними. И воды жадно слизали с Земли все упоминания длинной-длинной Дороги Охоты и Смерти.

Тварь проснулась вместе с дрожью Земли, сгорающей в пламени войны. Тварь проснулась. Больная, слабая, но не умирающая.

Иной

Глава восьмая

Старенький дизель от электрогенератора ревел в глушитель, не в такт клокотал чем-то в стальном нутре, грозя вот-вот помереть, но исправно жрал драгоценную солярку, тянув на себе двоих седоков и небольшую тележку-прицеп. Макар уверенно правил самодельным, как его в шутку прозвали, ровером, так и норовящим распороть мягкие баллоны, стянутые полосками моржовой шкуры, об острые камни. Скорость, конечно, всего ничего, километров тридцать в час – один бы Макар дошел пешком, чего там прогуляться десяток кэмэ – ерунда. Но как притащить тонну мяса, жира и костей на себе? То-то и оно. Макар снова вильнул, объезжая торчащий шилом обломок скалы. Васильев похлопал Макара по плечу и махнул рукой в сторону невысокого земляного гребня. Туда Северов ровер и направил. Оставшиеся пять километров предстояло идти пешком, чтобы зверя не спугнуть.
Прея в песцовых шапках и куртках из тюленьей шкуры, они шли против ветра, выжидая по часу, а то и по два, пока ветер снова не задует от городка моржей, относя человеческие запахи подальше от стада. Морж – зверь чуткий. Еще лет десять или пятнадцать назад клыкастые толстяки-великаны, заметив, а то и учуяв присутствие человека, попрыгали бы в воду и все, охота закончена. Но не теперь. Последние две сотни метров до наблюдательного пункта – кучи валунов, когда-то оставленных сошедшим ледником, Макар и Василий преодолели ползком и залегли, присматриваясь к городу.
За прошедшие два десятка лет после атомных бомбардировок моржи, да и не только они, сильно изменились, заполучив от щедрот матушки-природы всякого для защиты и нападения. Широкий пляж, давным-давно облюбованный ластоногими, превратился в подобие форта. Полутораметровый вал из камней и грязи прикрывал городок со стороны суши широкой дугой. То тут, то там на искусственных насыпях дежурили часовые – молодые моржи, у которых успели отрасти все четыре клыка-бивня, но костяные щитки на груди, голове и боках все еще зияли прорехами. Зрелый морж-самец укутан костяной броней как черепаха панцирем, и попасть копьем между пластин почти нереально. Ну, только если бить почти в упор, с пары метров, после чего бесславно погибнуть.
Помимо брони, явно подросших мозгов и клыков, эти твари обзавелись длинными и когтистыми рука-лапами, которыми в равной степени одинаково строили свои укрепления и рвали в труху любого, включая также подизменившегося полярного мишку. Эти клыкачи когда-то вытеснили, а проще говоря, перебили и сожрали обычных моржей и тюленей, присвоив себе их лежбища. Страшно? До жути. Но мясо для жителей треугольника было важнее.
Макар достал бинокль, рассматривая городок и выбирая жертву – обязательно молодого не успевшего нахватать радиации бета-самца. Альфа-самец, он же вожак и царек местных мутанто-ластоногих, лишь один. Он возвышался над лежбищем, занимая многотонной тушей середину городка. Васильев уже обжегся один раз, убив рыжего вожака морских зайцев, из-за чего станция осталась без тюленятины почти на год – гибнет альфа, стая, погрязнув в разборках за первенство, разбегается. И где их потом искать? Хорошо если осядут на другом конце острова. Источники ценного мяса следовало беречь.
Тем временем, жизнь на лежбище моржей шла своим чередом. Два десятка пепельно-бурых самок возились с малышней, так и норовящей сбежать к воде. Важные клыкачи с торчащими щетками седых усов порыкивали на моржат, неспешно патрулируя берег – явно опасаясь нападения белуг. Звери рангом пониже таскали к подножию «трона» рыбу и добытое мясо – ластоногих помельче. Хруст размалываемых костей и чавканье разносилось на добрую сотню метров, перекрывая привычный гвалт лежбища. Макар в очередной раз рассматривал жрущего вожака и думал: «Сколько ему еще осталось править, года два-три?»
Закованный в броню из костяных наростов, отзывавшихся сухим скрежетом при каждом движении, исполин был старым. Сколько ему лет, Макар не знал, может и все двадцать. Но пятна бледно розовой шкуры на мускулистых ласто-руках и на морде говорили о преклонном возрасте. Молодой или просто взрослый морж – он бурый.
– Гляди, – шепотом привлек внимание Васильев. – Во-он тот, слева. Видишь?
За годы зрение до конца так и не восстановилось, черные точки, блеклые цвета и близорукость портили картинку. Макар протер слезившиеся глаза и перевел бинокль на левый край моржового стойбища. Совсем молодой самец, только-только обраставший костяным панцирем, пригревшись на солнце, дремал, опершись широким боком на земляной вал.
– Ага. Нарушает устав – спит на посту.
– Вот мы его за это сейчас и расстреляем, – отозвался Васильев, расчехляя гарпунное ружье.
Макар, усмехнувшись в бороду, искоса глянул на возившегося с гарпуном старика, как всегда отпускавшего солдафонские шуточки. Хотя, как старика? Ему где-то лет пятьдесят пять или пятьдесят шесть. За прошедшие годы Макар привык к своей новой семье, влился в нее, стал частью. Отца, оставшегося на Новой Земле и наверняка погибшего, он никогда не забывал, но постарался попросту оставить в прошлом. Так было легче. Даже сейчас.
Тем временем одноглазый Васильев развернул длинный стальной трос, рассчитанный на вес в три тонны, так сказать на добычу с запасом. И стал привинчивать к ружью – стальной трубе с рычагом клапана и приваренным прикладом, трехлитровый баллон со сжатым воздухом. Заскорузлые пальцы бывшего фээсбэшника затряслись, от чего горловина баллона никак не попадала в выемку соединительной муфты. Макар заметил это и предложил:
– Давай я заряжу. А ты пока веревку с тросом соедини и вытрави на всю длину.
Василий сверкнул оставшимся глазом, скрипнул пеньками зубов, но промолчал. Макар знал от Ашота, что у Васильева развилась какая-то разновидность артрита, ограничившего подвижность рук. Но жалеть бывшего гэбэшника в открытую было себе дороже, затрещину словить – раз плюнуть.
Способ добычи моржей они отработали за годы до автоматизма. Один стрелял из гарпунного ружья зверю в грудину, чтобы подпружиненный носок, пробив двадцать сантиметров шкуры и жира раскрывшись стальным цветком, зацепился за ребра или застрял в хребте. А второй охотник уже бил гарпуном в шею, чтобы зверь не смог зареветь, привлекая внимание сородичей, а поскорее истек кровью, ослаб и не рвался с длинного поводка.
Северов зарядил оба ружья, проверил давление на манометрах – в норме. Затем закрепил конец троса за кольцо на гарпуне. Ощупал бутылки с зажигательной смесью, которые он держал в поясной сумке на случай экстренного отхода. Теперь оставалось подобраться для выстрела как можно ближе, метров на тридцать. Можно и больше, гарпун надежно пробивал шкуры ластоногих и с пятидесяти метров, правда, попасть из самодельного пневморужья становилось уже совсем сложно. Вымазав руки, лицо и оружие в смеси золы и топленого моржового сала, чтобы перебить запах человека и железа, они поползли к выбранной цели.
Ползти по открытой местности, волоча за собой трос, медленно, метр за метром, вымеряя каждое движение, сливаясь с пестрым ковром изо мха и лишайника при свете яркого солнца – та еще задачка. Конечно, ночью легче, чего уж. Ночь уже через месяц, но ждать так долго нельзя. Стая, скорее всего, попросту уйдет с лежбища до следующего полярного дня. А моржи в этот момент ревели, воняли рыбой, чесали друг другу спины своими страшными бивнями, лепили из грязи подобие загончиков, отгораживаясь от суетливых соседей. В общем, жили, не ожидая нападения.
А Макар, глядя на эту идиллию, почему-то вспоминал день, когда на станцию напали норвежские браконьеры. Тогда жители арктического треугольника победили. И теперь, подбираясь к лежбищу, они сами были теми норвежцами – пришли отнять жизнь у других, чтобы выжить самим.
Васильев, добравшись до удобной ложбинки, подал сигнал Макару и потихоньку, не спеша, приподнял ружье, обшитое песцовой шкуркой. Острое жало гарпуна с отставленным носком глядело в мерно дышавшую тушу. Макар тем временем отполз на три метра правее и прицелился в горло моржа, ниже едва видневшегося ушного отверстия, где костяная бляшка еще не наросла. Молодой морж, прикрыв глаза, дремал.
Макар рывком открыл клапан баллона, высвобождая все пятьдесят атмосфер давления. С упругим «ш-шд-ду» двухкилограммовый гарпун, дзинькнув тросом, пробил горло моржа насквозь. Хрипя и фонтанируя темной кровью, могучий зверь, суча когтистыми лапами, стал заваливаться на бок.
Послышалось второе «шд-ду» и блеснувшая на солнце стальная молния ударила моржа в грудину. Васильев рванул трос на себя. Гарпун, вспоровший двадцать сантиметров шкуры, жира и мышц, уцепился раскрывшимися когтями носка точно меж ребер. Издав гортанный вопль, молодой зверь повалился на земляной вал, удачно свесившись через край. То тут, то там, по всему стойбищу заголосили часовые, к валу уже спешили седые клыкачи.
– Валим! – скомандовал Васильев и, подхватив ружье, кинулся бежать.
Макар бросился следом. Охрана моржового поселка грузно переваливалась через вал, чтобы преследовать нападавших но, проковыляв метров пятьдесят, остановилась, грозно рыча людям вслед. Остальные моржи окружили убитого сородича плотной толпой.
Шагом вернувшись к роверу, Макар ощупал двигатель и, убедившись, что тот не просто остыл а еще и замерз, зажег небольшие горелки на моржовом сале под масляным поддоном и топливным баком. Васильев же, усевшись на телегу, стал распаковывать мешок, доставая вяленое мясо, печеные яйца и немного зелени.
– Подождем пока успокоятся, – Василий протянул кусок мяса Макару и принялся разжевывать свой.

Ровер надсадно ревел движком, выдавая все тридцать, а то и тридцать пять километров в час, приближаясь к городку моржей. Васильев, держась за поручни, приготовил крюк, на цепи закрепленный к раме мотоповозки. Возбужденные убийством сородича и приближающимся шумом, моржи беспокойно сновали по территории лежбища. Возвышавшийся горой альфа-самец гортанно лаял, раздавая команды клыкастому гарнизону.
Машина приблизилась к валу метров на пятнадцать, Васильев стал забрасывать бутылки с зажигательной смесью, огонь вспыхнул, жирно чадя и разбрызгивая белые искры. Кинувшиеся было в атаку моржи отпрянули от ревущего пламени, оттесняя грузными телесами самок и молодняк к воде.
Крюк, волочившийся по земле, зацепился за трос, машина встала на дыбы, истошно ревя движком и разбрасывая камни. Но гарпуны засели крепко. Макар, навалившись на руль, вдавил педаль газа, выжимая из дизельного движка все крохи лошадиных сил. Туша сдвинулась с места, все быстрее волочась, увлекаемая звенящим тросом. Теперь дело оставалось за малым: удалившись на приличное расстояние, спокойно затянуть тушу лебедкой на прицеп и не спеша доставить на станцию.

Макар подрулил к воротам, подождал, пока Васильев их откроет, и завел ровер под крышу ангара. На шум из главного модуля вышли Ашот с женой Жанной. Кто как не медик сможет со скрупулезной точностью разделать подвешенную на крюке кран-балки тушу весом в тонну? Только медик Ашот.
А морж – зверь крайне ценный в хозяйстве. В его могучем теле почти нет бесполезного. Толстая, даже толстенная шкура в десять сантиметров, усиленная природной костяной броней, – это прекрасный материал для укрепления обветшавших стен жилого модуля станции, материал для крепких жилетов, подошв и лодок.
Десятки килограммов жира будут растоплены и залиты в бочки, чтобы потом стать топливом для костров, ламп, печек-буржуек и жиром для готовки. Крепчайшие кости и бивни – прекрасный материал для настоящих арктических ножей и наконечников копий, в отличие от стальных, никогда не покрывающихся льдом, сохраняющих остроту даже в лютый мороз. Из кишок можно сплести прочные веревки и сшить непромокаемую обувь. Ну и конечно темно-красное, с крупными волокнами, мясо, будучи впрок завялено и засолено, сварено и зажарено, послужит пищей, разнообразив скудный рацион жителей Треугольника на долгие, долгие месяцы.
Пока Ервандыч с женой потрошили подвешенного моржа, близнецы Пашка и Николай таскали куски мяса и прочий ливер к матери в импровизированную разделочную под навесом, где Маша складывала его в бочки, пересыпая крупной морской солью. Макар решил осмотреть движок ровера, уж больно не нравился ему звук работы двигателя. Вот приди в негодность мотоповозка, и станция останется без транспорта, ведь двухзвенный вездеход давным-давно приказал долго жить – рассыпалась коробка передач ровно после двадцатой ходки за топливом на заброшенный военный аэродром.
Васильев тогда снарядил экспедицию на аэродром, как сейчас помнил Макар, – надеясь заполучить передвижную атомную электростанцию! Однако надежды его не оправдались. ПАЭС все-таки была именно там, где он и предполагал, правда, полуразобранная и без радиоактивного топлива. Зато обнаруженный подземный бункер-хранилище, под завязку заполненный бочками с авиационным керосином и «зимней» соляркой, поддерживал жизнь Треугольника все эти годы.

Правда, сейчас уже было полегче и маленький поселок последние восемь лет не зависел от электричества так сильно, как раньше: севший на мель арктический танкер «Морская звезда» всего в ста метрах от берега позволил перевести отопление с отживших свое генераторов на печку, работавшую на сырой нефти. Да и стародавние солнечные панели вырабатывали достаточно энергии, чтобы худо-бедно освещать оранжерею.
Закончив с машиной и оставив семью возиться с моржом, Макар прихватил автомат и пошел прогуляться перед сном. Эта охота почему-то вытянула намного больше сил, чем обычно. Он вышел на скалистый берег, туда, где когда-то Аня показывала ему морских зайцев, – прошло два десятка лет, а Макар все еще помнил ее. Помнил испуганный взгляд и собственную злобу от бессилия, когда норвежский браконьер, прикрываясь ею как щитом, уплыл на рыболовном сейнере.
Макар любил сидеть на этом самом камне, где под скалой бьющая тараном волна выдолбила небольшой грот. Это было ее секретно место, а теперь и его. Макар приходил сюда часто, думал, смотрел на море. А море было, как всегда, беспокойным, пенилось, вздымало тяжелые маслянисто поблескивающие волны, чтобы снова и снова бросать их на скалы. Море было холодным, а так хотелось искупаться. Он уже и забыл, как это – купаться.
Вид на беснующееся море портил накренившийся на правый борт нефтяной танкер. Он был весь засижен птицами, пернатые гнездовались там потому, что танкер удачно защищал их гнезда от сухопутных, да и морских, хищников. Попробуй-ка залезть на тридцатиметровый борт! Но танкер портил вид не просто своим присутствием. Умерший корабль, снабжавший их маленький поселок необходимыми вещами от нефти до проводов и листового металла, являлся еще и могилой.
Макар помнил, как они с Ашотом и Василием, вооружившись до зубов, пошли в «экспедицию», опасаясь, что с танкера могут напасть. Под прикрытием тумана подошли на лодке, сшитой из тюленьих шкур, взобрались на борт, забросив крюк с веревкой. Ощетинившись стволами, крались, ожидая нападения, но обнаружили только высохшие и исклеванные птицами мумии давно умерших людей.
Почерневшие тела в истлевшей одежде лежали и сидели в странных позах. Запаниковавший Васильев приказал бежать оттуда как можно скорее, позже объяснив, что команда погибла от БОВ – боевого отравляющего вещества. Они еще долго потом совещались с Ашотом и Сергеичем, пока не пришли к выводу, что раз птицы там гнездятся, значит, весь яд давно уже выветрился или разложился до безопасного уровня. И уже сильно позже мастерская со станками, инструментами и оборудованием по частям переехала с корабля в ангар в полное распоряжение Семецкого, мастерившего и чинившего очень многое так необходимое для выживания.
Вид усохших черных трупов всколыхнул тогда давно слежавшиеся, далеко запрятанные в памяти воспоминания о родителях. Может быть, отца Макара постигла страшная участь этих моряков.
– Как всегда, глядишь на море? Бородатое чудовище, – послышалось за спиной. Задумавшись, Макар прошляпил, как незаметно к нему подобралась Машка-младшая. А если бы медведь? Она бросила вязанку собранного топляка и уселась рядом.
Из мелкой девчушки, которая показывала Макару язык на первом общем собрании двадцать лет назад, она сначала превратилась в несносного подростка, а затем выросла в тощую и какую-то бесцветную деваху. Такую же стервозную и дерганную, как ее мать. Правда, став женой Ашота, Жанна со временем все же поутихла.
– Сама такая, – буркнул Макар, глянув искоса.
Разговор с Машей у него почти никогда не клеился, только рубленные «да-нет» с обязательными подколками в его адрес. «Двадцать три года – не шутка. Мужика ей надо», – говаривал Васильев, и, как думалось Макару, дед был прав. Вот только эта снулая сельдь его никак не интересовала и почти всегда своим присутствием будила в душе глухое раздражение. Но она была частью его, Макара Северова, семьи, и он терпел ее выкрутасы, помня давний разговор с Васильевым, состоявшийся в день, когда будучи тринадцатилетним сопляком, стащил ружье: «Это для нас смертельно, Макар, если у нас тут разлад начнется».
– Пошли домой, чудище. Обедать будем.

А дома тем временем уютно шипела горящей нефтью раскалившаяся докрасна печка, отбрасывая из приоткрытой топки пляшущие блики на стены, укрытые тюленьими шкурами. В оранжерее сейчас шло активное созревание чего-то нужного вкусно-растительного, потому теплотехник Семецкий топил сильнее, чем обычно. В помещениях станции было жарковато.
Макар, вернувшись, скинул тулуп, и как следует намылившись мылом из моржовьего сала, с удовольствием отфыркиваясь от теплой воды, помылся. Побродив бесцельно по станции, вернулся в комнату и, улегшись на кровать, глядел в потолок – его мучило безделье.
Главной трудностью, особенно в первое время пребывания в Треугольнике, Макар считал для себя вовсе не тяжелую работу – с ней он очень скоро свыкся, и не опасную охоту или выживание в целом. Сложней всего было с развлечениями. Вот чем себя занять, когда все дела сделаны?
Нет, конечно, если покопаться, то найти занятие, чтобы убить время, – не проблема. Можно заточить костяные ножи, починить одежду и обувь, укрепить наконечники копей, подлатать ограду вокруг станции, добавить костей в забор, ведь дерева-то нет, заправить коптилку высушенным топляком и накоптить мяса впрок. И кстати, не мешало бы заполнить воздухом от компрессора баллоны для гарпунный ружей и, наконец-то, поставить двигатель от умершего вездехода в подлатанный «Енисей».
Дел много, если приглядеться. Но ни одно из них не давало отдыха мыслям или душе. Это Дед с Ашотом или Юркой могли сутками в карты или шахматы резаться. Макара же эти игры не прельщали. Ашот Ервандович, кстати, резьбой по кости начал увлекаться, штуки разные мастерил из моржовых бивней, шахматы он и вырезал. Макар тоже попробовал – резать получалось. Но то, что выходило из-под резца, только на выброс и годилось.
– А-а-бе-ед! – в коридорах мягко послышался звонкий голос тетки Маши.
Макар поспешил на кухню.
Из кухоньки еще на подходе доносилось такое домашнее позвякивание посудой и сытный запах отваренного и заправленного чесноком с солью моржовьего мяса. Все как по команде потянулись за стол из своих комнат. У рукомойника выстроилась очередь.
Рассевшись по своим местам, все накинулись на еду – отсутствием аппетита никто не страдал. Ели молча. За два с лишним десятка лет люди, вынужденные ютиться на маленьком пятачке суши, успели переговорить, облизать, вывернуть наизнанку и разложить по полочкам все имевшиеся темы. Макар уплетал аппетитные остро пахнущие чесноком куски. Настроение, подпорченное усталостью и воспоминаниями, сразу же улучшилось.
– Теть Маш, сегодня вот прям особенно вкусно! – похвалил Макар, а жующие молча мужики, переглянувшись, дружно поддержали, промычав набитыми ртами что-то невразумительное, но наверняка хвалебное.
– Да, Машенька, – исключительно, – прожевав свой кусок, сказал Ашот Ервандович.
А Дед, смачно с причмоком хрустнув зубком чеснока, показал большой палец и добавил:
– Кормилица ты наша.
– Ой, правда? – зарделась Машенька. – Спасибо, мальчики. Приятно, что цените. Но вы ошиблись, это наша Машулька готовила.
– Да?.. – удивленно протянул Макар, отодвигая тарелку.
И тут же словил локтем в бок от Васильева.
– Ну, говорю же – здорово, – прохрипел Дед Василий, вытирая жирные губы.
Близнецы дружно в такт закивали белобрысыми головами. Машка, сидевшая, как всегда, напротив Макара, покраснела и, стрельнув серыми глазами, подложила ему в тарелку еще несколько парящих кусков.
Когда все поели, выпили горячий травник и разошлись, тетя Маша поймала уже уходившего к себе Макара под локоток.
– Макар, я понимаю – сердцу не прикажешь. Но время идет, а ты молодой мужик.
Поняв к чему ведет этот разговор, он попытался вырваться.
– Не перебивай старших! Ну, Макарушка, приглядись к девке, а? Да, стервотина она конечно и тощая как полвесла. Но с лица воду не пить. Мы помрем, ты ж бобылем останешься.
– Да я…
– Я помню сынок. Я не забыла.
Они поняли друг друга без слов. Как и тогда, наползающей полярной ночью, когда Маша караулила горизонт, высматривая норвежский сейнер, забравший ее дочь Аню.
– Пойду я, теть Маш. Мне б выспаться. Завтра баркасом заняться нужно.
Уходя по коридору к своей комнате, он спиной ощущал ее взгляд, но оборачиваться не хотел.

Глава девятая

Новый день начался с повседневных забот. Умыться, поесть под томные вздохи Машки, обойти станцию и проверить ограду на предмет новых прорех и следов крупного зверя, проверить силки и, добив еще живого песца колотушкой по башке, содрать шкурку в разделочной под навесом. Шкуру промездровать, слегка посолить на срезе и растянуть под солнышком, чтобы подсохла. Снова поставить силки. Выписать леща Кольке за то, что не натаскал нефти для печки, и проследить, чтоб натаскал, а затем проводить Пашку до выгребной ямы с бидонами дерьма.
Машка все утро ныла, что надо сходить пособирать ягод в глубине острова. Ягоды, к слову, мелкие и кисло-горькие, зато вроде бы содержат много витаминов, а витамины в условиях крайнего Севера штука важная. Спихнув фыркающую, как лемминг, Машку на Семецкого, быстренько свинтить в ангар. Сегодняшний день обещал быть особенным, и Макар собирался посвятить его восстановлению «Енисея».
Дизельное шатунно-поршневое сердце двухзвенного вездехода, давно ставшего металлоломом, следовало установить на катер. Макар, отправивший теплотехника-умельца на съедение тощей дурынде, решил обойтись помощью близнецов, благо для установки уже все было готово – Семецкий выточил муфты, чтобы неродной двигатель можно было соединить с планетарным редуктором, вращавшим гребные винты катера. Оставалось только впендюрить мотор на подготовленные опоры, соединить топливные магистрали и электрику, подключить тяги к рычагам оборотов и завести.
Прогрев двигатель ровера коптилкой, Макар подогнал мотоповозку в ангар под висевший на кран-балке движок и, потихоньку стравливая цепь лебедки, погрузил двигатель в прицеп. Пашка взобрался по лесенке на перекладину кран-балки и отсоединил лебедку, она еще пригодится на катере. Погрузив необходимый инструмент и прихватив близнецов в помощники, Макар отправился к причалу.
Короткий понтонный причал ютился в природной бухточке – сорокаметровом заливе в форме подковы, выдолбленном морозом и океанскими волнами в сплошной хоть и рассыпавшейся скале совсем не далеко от станции, меньше чем в километре. При закладке Треугольника этот причал использовали для швартовки баржи и выгрузки топлива. Теперь же здесь был пришвартован «Енисей». За годы утрамбованную грунтовую дорожку смыло штормовыми волнами, потому подъехать к причалу вплотную не удалось. Макар развернул машину боком к причалу, чтобы не скатилась по склону в море.
Оставшиеся до причала десять метров тащить двигатель весом почти в полтонны было делом гиблым, его бы попросту не удержали. В ход пошли кувалды и толстые штыри, сработанные из полуосей вездехода.
Пашка держал штырь, а Макар со всей дури лупил по нему кувалдой. Подтаявшие на солнце десять сантиметров грунта поддались быстро, но дальше оказался сплошной лед и даже хуже – смерзшаяся земля вперемешку с камнями. На забивку этих свай потратили не меньше часа. Обвязав штыри тросом, Макар закрепил оставшиеся концы за раму ровера.
Лебедка подвывала, стравливая стальной трос, а прицеп, груженый двигателем, постепенно, сантиметр за сантиметром, скатывался со склона к причалу – дальше толкали в шесть рук по гулко гремящим понтонам до самого катера.
– Все, пацанва, привал. Отдыхаем, – Макар перебрался через борт катера и уселся на щит, закрывавший моторный отсек «Енисея».
Он был закрыт, чтобы не черпал воду во время шторма. Пашка достал из-за пазухи сушеную рыбину и стал чистить от шкурки. Усевшись на прицепе, пацаны о чем-то шушукались, Колька, повернувшись вперед, делал вид, что рассекает на нем по ухабам.
«Совсем еще детишки», – усмехнулся про себя Макар. Наблюдая за близнецами, он как-то радовался что ли. Они выросли практически на его руках. Он помнил тот день, когда после шести часов криков Маши, доносившихся из медблока, Ашот вынес и развернул маленький сверток с двумя сморщенными куклами, в крови и каких-то соплях.
Он помнил первые робкие шажки косолапых ног по медвежьей шкуре, того самого медведя, который чуть не схарчил самого Макара. Первым, кстати, пошел чуть коренастый Пашка. Ну а заговорил, верней сказал первое «ма-ар», – суховатый Колька. Он и сейчас будто бы заикался и порой глотал некоторые буквы. Ашот предположил, что это из-за тяжелых родов.
Росли они плохо, как, впрочем, и все «северные» дети. Но, если до войны можно было пить витамины, то после это было уже проблемой. Близнецам было по шесть лет, когда Макар почти сутки блуждал по тундре в глубине острова, собирая редкие кислые ягодки, чтобы хоть как-то разнообразить их рацион. За что получил по шее от Деда, причем получил вполне ощутимо – физически. Васильев близнецов строжил, точно так же, как и самого Макара. Ну а он сам с пацанами так не мог. Как и не мог до конца определиться, как именно относится к Пашке и Кольке, кто они для него, младшие братья? Вполне может быть.
Тридцать пять лет – почти старик. Макар ощущал эту старость, как, возможно, ощущал свою Дед Василий. Он вырос здесь, его юность прошла среди льдов на маленьком клочке суши в пятьдесят квадратных километров в бушующем океане. Но он все еще помнил, а порой и скучал по той, довоенной, беззаботной жизни.
Макару не хватало многого, например, сладкого. Откусить и разжевать шоколадную конфету, пусть даже с белой противной начинкой, запивая настоящим горячим чаем. Посмотреть какой-нибудь бред по телевизору, прогуляться по зеленому парку, но так, чтобы там было жарко, а он в шортах и майке. В свое время, прочитав от корки до корки все имевшиеся книги по зоологии, ботанике, орнитологии и прочей дребедени, он, черт возьми, заскучал по школе и учебникам!
Как было просто пойти в магазин и купить какой-то еды! Не гоняться целый день с гарпуном по тундре, не дробить стальной колотушкой кости плачущему от боли, почти как ребенок, тюленю, чтобы добыть мясо, насквозь провонявшее рыбой. А попросту взять с полки.
Пашка и Колька увлеченно доедали засоленную рыбу, вытирая жирные руки об свои тюленьи куртки. Они были сыты, довольны, их вполне это устраивало, но все потому, что ничего другого эти мальчишки не видели. А Макар последний месяц просыпался посреди ночи, явно ощущая на языке вкус арбуза.
Снилось, что он ест ярко-красный арбуз. Разрезает столовым ножом тонкую хрустко раздающуюся в стороны шкурку. Разделывает его на большие, сочащиеся дольки. Но дольки с косточками – это не то. Потому Макар берет и откусывает плотную сердцевину. Холодная, чуть похрустывающая на зубах мякоть взрывается во рту своей чуть вяжущей сладостью и долгим послевкусием.
Эти два белобрысых мальчика никогда не знали жизни за пределом Треугольника, весь их мир заключен на этом проклятом острове. Макару было их немного жаль. Жаль, что близнецы уже, наверное, никогда не увидят мира большого. Хотя… Он обернулся на загаженную птицами рубку «Енисея».
– Ладно, парни, будем делать дело. Пашка, цепляй лебедку.

Двигатель опустили на стреле мини-крана, бывшего частью моторного отсека, с закрепленной лебедкой из ангара. Муфта, придуманная Семецким, подошла идеально, только пришлось как следует постучать кувалдой, чтобы шпонка зашла глубже в паз на валу редуктора. Топливные магистрали – парные металлические трубки – от насоса высокого давления протянули к двигателю и подключили. Следом по списку из пухлого блокнота шли многочисленные провода и датчики, благо, Юрий не стал полагаться на память, а попросту на каждый разъем или патрубок повесил пронумерованный ярлык.
Макар совсем запарился в своем тулупе, потому сидел в моторном отсеке только в свитере и песцовом жилете. Тяги – длинные стальные штыри, управляющие оборотами двигателя, – через подвижные колена тянулись из рулевой рубки. На двигателе все уже было соединено, но вот промежуточная часть пряталась за трубами системы охлаждения. Макар не мог видеть небольшой штырь с резьбой, он ощупывал эти железки пальцами. Согнувшись в три погибели, он потел в жилете и матерился, пытаясь попасть штырьком в ушко штанги.
– Ну что, не получается, дядь Макар? – белобрысая макушка, подсвеченная солнцем, свесилась с края.
– Да, Паш. Фигня какая-то.
– Может, мне? У меня пальцы тоньше будут.
– Пробуй, – согласился Макар, пропуская пацана в закуток между радиатором и стальной стенкой.
– Там железку в дырку сунуть надо. Ребристая железка.
– Ага, ощущаю.
Макару надоела мазутно-дизельная вонь, проигнорировав лесенку он, подтянувшись на руках, вылез из отсека на палубу. Из-за пригорка показалась коренастая фигура с дробовиком.
– Что, оболтусы, фигней страдаем? – прохрипел Дед поставив ногу на борт.
– Типа того, Дед. Ты тоже?
– Чего? – вскинул кустистые брови Васильев.
– Ну это, фигней страдаешь? – улыбнулся в бороду Макар.
А Пашка хихикнул из моторного нутра.
– Гуляю я. Чего там с машиной?
– Собираем, – пожал плечами Макар. – Колян, сгоняй аккумуляторы привези, и канистры с охлаждающей жидкостью. Какие надо, у Семецкого спросишь.
– Нету его, с Манькой ушел, – отозвался Васильев.
Макар почесал затылок, вспомнив, что сам отправил Юрия сопровождать Машку:
– Тогда сам. Они такие черные, по двадцать литров. С оранжевой наклейкой. Пять штук. Сможешь?
– А то, конечно! – выпятил узкую грудь Николай.
– Я тоже хочу на ровере, – послышалось из моторного. – Я уже закончил!
– Тогда вдвоем. И, это, пожрать там у матери возьмите. Задержимся, работы еще много.
Пашка выскочил из моторного отсека и припустил с братом наперегонки, споря, кто поведет первым.
– Балбесы, машину только не угробьте! – крикнул Дед вдогонку.
– Мы аккуратно! – донеслось уже от ровера.
Выиграл, судя по всему, Пашка.
Васильев, усевшись на борт, задумчиво уставился вдаль. Океан был на редкость спокойным, водную гладь лишь изредка беспокоила небольшая рябь да легкие почти незаметные волны.
– Отлив что ли начинается…
– Наверное, – донеслось снизу.
Макар проверял, что там накрутил Павел, и подкручивал за ним гайки. Он еще раз прошелся по патрубкам, притягивая соединения как можно плотнее.
– Скажи честно, ты на большую землю собрался? – Дед все так же сидел вполоборота. – Рыба, другие острова, спору нет, нужны… Думал, я не замечу, как ты с картами таскаешься, пацан? – единственный глаз уставился на Макара.
– Да, Дед. Сдохнем мы здесь. Не сегодня, так через десять-двадцать лет. На сколько еще нефти и горючки хватит?
– Нефти в танкере лет на сто с нашими потребностями. И Юрка обещал, что наладит перегонку сырца в керосин, – Васильев протяжно вздохнул. – Я тоже думал об этом, Макар. С первого дня, как ты здесь оказался. Думал бросить все и до Большой земли, к дочкам. Хоть на лодке, хоть на плоту из бочек. Да, даже вплавь.
Макар слушал и молчал. Да и что тут скажешь? Он помнил, как Васильев скрипел зубами, думая о чем-то своем, бродил по станции мрачнее тучи. Как запирался один в своей комнате и днями не выходил. Видел, что Васильев боролся с собой и своим личным горем, грызшим его изнутри. Боролся в одиночку, ни с кем так и не поделившись.
– А знаешь, почему не бросил все и не уплыл?
– Из-за нас? – предположил Макар.
– И это тоже. Маша, Иваныч, они люди головастые, но к жизни вот нихера не приспособленные. Одно слово – ученые. Ашот даром что дзюдоист, но насквозь интеллигент. Юра, конечно, пожестче будет. Хитрее. И ты еще свалился на мою голову, оболтус.
– Да-а, Дед. Вали все на меня, – зная своеобразный Васильевский юмор, Макар, копавшийся с мотором, решил его поддержать.
– Но не только, – продолжил Васильев. – Бывшая жена… Я ж в разводе. Не говорил?
– Не-а.
– Я же все по командировкам – долг, Родина… Короче, она с дочками и новым мужем в Москву перебрались. А что такое Москва? Стратегический объект, столица, цель номер один. Вообще, сомневаюсь, что там хоть что-то уцелело. Наверняка утюжили, суки, как следует, от души.
Макар слушал все так же смотрящего куда-то в прошлое Васильева и думал:
«Почему открылся именно сейчас?»
– Что, думаешь, чего ждал старый пердун двадцать лет, чтобы рассказать про семью?
– Ну, вроде как, да. Про семью, ну, что она есть, я и так знал. Без подробностей только.
Вдалеке послышался треск приближавшейся мотоповозки. Васильев повернул голову к берегу, на звук.
– Знаешь, я старость ощущать стал. Вот прям встаю утром и чую – старый. Вроде бы всего пятьдесят шесть, но уже и глаз не тот и рука. Понимаю, что пора на покой. Прям как Дерсу Узала. Тот ведь тоже, поняв, что нихрена не видит и с полста шагов в дерево попасть не может, решил что все, амба.
Макар совершенно по-другому посмотрел на Васильева. Ведь фээсбэшник для него всегда был сталь и кремень. А тут вдруг оказывается вовсе даже и человек, со слабостями. Лихо подъехавший ровер прервал рассуждения. Братья тащили вдвоем черный и продолговатый короб аккумулятора.
– Ну, пойдем разгружать, – Васильев спрыгнул с борта ловко, по-молодецки.
Заправка двигателя охлаждающей жидкостью, установка и подсоединение аккумуляторов и езда за топливом заняли еще несколько часов. Баки катера заполнили смесью солярки и керосина, чтобы не подмерзала. Потом долго отогревали моторный отсек горелками. Дело осталось за малым.
Макар первым вошел в рубку, щелкнул тумблером, подавая питание на панель. Как и двадцать лет назад, зажглись огоньки. Только некоторые индикаторы на приборной доске оживить так и не удалось, постарались время и морская вода. Пришлось ставить с тягача. Макар вдавил кнопку стартера. Из-под пола послышалось протяжное «в-во, в-во, в-во», двигатель чихнул в выхлопную трубу, но не завелся.
– Погоди, – Васильев остановил руку Макара над стартером. – Дай ему время.
С протяжным писком на панели зажглась лампочка «свечи накала» и потухла.
– Жми!
Под палубой снова завыл стартер, раскручивавший коленвал и разгонявший поршни. Оглушительно выстрелив в небо струей копоти, двигатель завелся.
«Все как тогда», – подумал Северов, кладя руку на рычаги оборотов двигателя.

Макар вывел басовито клокочущий дизелем катер в море, управляя на малых оборотах, прислушиваясь к работе механики. Но, в конце концов, осмелев, раскрутил турбированный дизель на всю катушку. Катер рванул вперед, рассекая покатым носом маслянистую гладь, махом отойдя от берега минимум на километр. Макара переполняли эмоции. Потрескавшийся от времени штурвал так и гулял в руках, перекладывая судно, то на левый, то на правый борт. Хотелось кричать, танцевать. Близнецы, впрочем, так и делали. Для них скорость, рев мотора, хлещущий через край адреналин от летевших в лицо морских брызг, – все это было в страшную диковинку. Дед тоже радовался, но более сдержанно и, как всегда, скептически:
– Макар, ты от берега-то не уходи. Вот заглохнет, не дай бог, ты к земле как добираться думаешь, на веслах? Лодку ведь не взяли.
Прислушавшись к Васильеву, Макар сбавил обороты и, заложив широкую дугу, направился к причалу.
Пашка первым спрыгнул на понтон и, подтянув катер за швартовочный трос, привязал его к причалу.
Оказавшись на суше, Макар никак не мог успокоиться. Он будто бы встретил друга, которого не видел многие годы, вспомнил что-то настолько хорошее и важное, хотя не мог понять что именно. Этот катер был той крепкой стальной нитью, что связывала Макара с прошлым, с детством. «Енисей» также был его спасителем, ведь не угони он его два десятка лет тому назад, он бы вряд ли выжил.
– Пацаны, сейчас едем домой, отдыхаем. А потом берете ровер и грузите бочками с горючкой, три ходки по две бочки за раз. Ставите у причала. Загружу сам.
– Так не терпится? – Васильев обжог взглядом.
– Надо, Дед. Чую – надо, – дождавшись, пока братья отойдут подальше, добавил: – О них думаю. Я, ты, родители их – все от старости помрем или морж задерет. А чего пацаны здесь делать будут? Доживать? Ты ведь сам это понимаешь, что будущего на острове нет. Мы пересидели бурю, и хватит.
– Ну да. И далеко пойдешь?
– Сначала обойду землю Франца-Иосифа, а там погляжу. Тысяча кэмэ до большой земли – это много. Столько катер не вытянет и горючки не хватит. Буду ложиться в дрейф. Надо только течения пощупать.
– Нефти сначала привези, Магеллан. А то забодался я что-то на весельной лодке бочки таскать. Вот с горючкой закончите, бери оболтусов – и за нефтью.

Только вернувшись на Треугольник, Макар вдруг почувствовал, насколько он устал. Возня с катером выжала его досуха. Полярный день тем и коварен. Сколько бы ты ни работал на открытом воздухе – вечер не настает. Усталость, конечно, приходит, и организм, привыкший к режиму сна и бодрствования, напоминает о себе. Но Макар на «Енисее» усталости не замечал.
Проснувшись, как и был, в штанах и свитере, Макар ощущал себя бодрее. Жалюзи на окнах были закрыты, внутристанционная «ночь» еще не закончилась. Хотя, может быть, просто сломался механизм? Такое уже случалось. Часы, висевшие на стене, так вообще лет десять назад приказали долго жить, застыв на без пятнадцати девять.
Как оказалось, все давно уже не спали, сидели за общим столом. Ашот листал какой-то медицинский справочник, держа его в левой руке, в правой руке у него была вилка с недоеденным куском моржатины. Жанна крутилась возле мужа, то подкладывая котлету, то, зачем-то, поправляя тарелку. Маша, как всегда, хлопотала у плиты. Иван Сергеевич стругал маленьким ножом какую-то палочку, близоруко щурился, рассматривая результат работы на свет. Семецкий флегматично жевал мясо, но, заприметив Макара, подмигнул. Машка пронеслась из перехода и уселась за стол. Не хватало только близнецов, наверное, они выполняли поручение Макара и все еще возили бочки.
– Ну, только тебя и ждем, – недовольно прохрипел Васильев. – Садись уже. Итак, товарищи. У нас теперь есть катер. Он на ходу, можем плавать к танкеру за мазутом, а можем прошерстить на предмет интересного все сто девяносто островов Франца и Иосифа.
– Сто девяносто два, – поправил Иван Сергеич, не отрываясь от строгания деревяшки.
– Да хоть триста. Без разницы. Важно, что катер есть, – это первая новость. А есть и вторая.
Ашот Ервандович отвлекся от изучения справочника.
– Как всегда, тянешь резину, Вася, – врач вдруг заметил сиротливый кусок моржатины на вилке и тут же отправил его в рот.
Дед проигнорировал замечание медика и продолжил:
– Сразу скажу, отношение к новости лично у меня двоякое: вроде и надо, а вроде и не стоит. И правда тяну резину… Короче, Макар предлагает попробовать добраться до материка.
Повисло молчание. Макар вглядывался в лица людей, ставших ему за эти годы родными. Пусть не по крови, так по духу. Ему вдруг стало очень, просто до жути, интересно, о чем же они думают, как переваривают новость. Все это время они были отрезаны от мира, и наверняка хоть кто-то да хотел вернуться. Правда, после атомных бомб куда возвращаться – большой вопрос.
Макар и сам пытался до конца честно ответить себе, зачем, с какой целью все эти месяцы он возился с «Енисеем»? Зачем, чуть не утонув в ледяной воде, обвязывал борта пустыми бочками, чтобы с приливом катер сняло с мели? Таскал железо с танкера, чтобы заварить пробоину в корпусе катера. Надрывался, вытаскивая оба американских дизеля из машинного отсека «Енисея», пока не обнаружилась складная стрела маленького крана, предназначенная именно для этого. Правда ли, что его тяга поскорее вернуться на материк была связана только лишь с заботой о подросших мальчишках, да и, чего говорить, противозной Машке?
– Не вполне оправданное мероприятие, но… – начал, было, Иван Сергеевич и замолчал на полуслове.
– Вполне может сработать! – хлопнул в ладоши одноухий Семецкий.
– Опасное дело, друзья. Да и зачем? – дожевывая котлету, высказался Ашот. – Наш быт здесь налажен на долгие годы вперед. А там? Что нас может ждать там кроме радиации и болезней? Океан и расстояние – природный барьер.
– Да-да, совсем незачем, – поддержала Жанна.
Она почти во всем поддерживала мужа. Маша ничего не сказала, только всхлипнула и отвернулась. Иван Сергеевич отвел ее в сторонку и, приобняв за плечи, вполголоса успокаивал.
– Никто никуда бежать сломя голову не собирается, палкой никого не гонят, – подал голос Васильев. – Мы рассматриваем перспективу.
– Я изучал карты, – вклинился Макар. – От земли Франца-Иосифа до Новой Земли километров семьсот с небольшим. Добраться туда мы вполне можем, запаса хода хватит.
– А для чего? – спросил Ашот.
– Высадимся, замерим уровень радиации. И если фон опасный, то уходим. Но если фон в норме, думаю, надо найти людей. Там две тысячи человек жило, и это только в поселке, в Белушьей Губе. Там должен был хоть кто-то остаться.
– Маловероятно, – задумчиво протянул Васильев, жуя ус. – Там военных объектов уйма, наверняка хрень какую скинули. Но, предположим, доплыл, высадился, фон в норме. Смысл? Одни льды поменять на другие?
– До Архангельска дойти.
– Макар, расстояние более двух тысяч километров, – отозвался Иван Сергеевич, все еще обнимавший переставшую подрагивать плечами супругу. – Течения опять же.
– Ну… – задумчиво почесал беспалую руку Семецкий. – Если закрепить четыре двухсотлитровых бочки на корме, по бортам. Да плюс одну забросить в машинное отделение. Объединить все магистралями – вроде системы соединяющихся сосудов. Вполне реально!
– И кто же тот герой, что должен возглавить экспедицию? – Ашот обвел взглядом присутствующих.
– Ну, а ты как думаешь, Ервандович? Инициатор идеи и желает смотаться туда-обратно, – ответил Дед. – Из меня мореход никакой. Ты – единственный врач. Пьер наш Безухий – мастер на все руку и кулибин, ему тоже нельзя. Про Сергеича молчу, не то здоровье. Вот и выходит, что Макар первый мореход во всей нашей деревне. Он и пойдет.
– Ты понимаешь, парень, что можешь не вернуться, погибнуть? – Ашот смотрел на Макара в упор.
– Конечно, и вообще…
– И я! – Машка, все это время молчавшая, вскочила со стула, опрокинув чашку с травником. – Я с ним пойду. Не хочу одна, пусть лучше вместе… До самого конца!
– Девки не в счет, – махнул рукой Васильев. – Вон родителям помогай, за птичником смотри. Если он уплывет и, тьху-тьху, не дай бог, не вернется, работы по хозяйству только прибавится. Так что сиди, Манька, не женское это дело. Мы тут промеж мужиков сами разберемся.
Машка в слезах выбежала из кухни и скрылась в коридоре. Послышался глухой удар двери.
– Жанна, сбегай за дочкой, не натворила бы чего сгоряча, – с нажимом почти приказал Васильев, опершись кулаками о столешницу.
– Повторяю еще раз: мы рассматриваем перспективу. Сегодня, слышь, Макар?
– Слышу.
– Затарь все свободные емкости под завязку мазутой с танкера. А потом будем обследовать ближние острова. Здесь на островах за проливом погранзастава была, надо бы наведаться.
Ашот, собрав книги, ушел к себе. Маша, старательно ни на кого не глядя и шмыгая носом, принялась убирать со стола. Семецкий выудил из кармана помятый листок бумаги и карандаш, стал что-то подсчитывать, слюнявил грифель и мелко рисовал, шевеля обрубками пальцев на левой руке.
– Видишь, какой разлад получился, – Васильев опустил тяжелую руку Макару на плечо.
– Я как лучше хотел.
– Да все я понимаю. Оно всегда как лучше. Ну а выходит уж так, как выходит.
На кухню вошел Колька. Зачерпнул ковшиком воды из бидона и жадно выпил.
– Там Машка зареванная без куртки к морю пробежала, Пашка за ней догонять. И это, птиц в загоне погрыз всех кто-то. Песец, наверное, забрался.

Глава десятая

Васильев, стараясь не кряхтеть из-за проклятой одышки, наклонился, сощурив глаз. Сколько лет, а так и не привык к отсутствию второго глазного яблока. Так, и что у нас тут?
Макар покачал головой, стараясь не вздыхать. Сдал Дед, взял и превратился именно в деда из вполне молодого мужика. Может, болел, Ашот не говорил ни слова.
– Это не песец.
Васильев выпрямился, дернул носом, втягивая воздух, и…
Макар чуть напрягся, не понимая случившегося. Перед ним, раздвинув годы, стоял тот самый Васильев, когда-то кравшийся по коридору Треугольника, несшийся впереди всех по мокрой гальке и первым понявший всю опасность людей, рубящих головы медведям.
– Это не песец, – повторил Васильев. – Давай, дружок, дойдем вон туда.
И показал на нагромождение камней возле берега. Почему? А точно, не вопрос, если вдуматься. Если бы не зрение, Макар бы сам понял. Не может сам по себе лед добраться до птичника с гагарками такими прямо шагами. Присмотрись и заметишь, возле кое-как сколоченной халабуды с раскуроченным краем проржавевшего листа льда уже почти нет. «Почти» вовсе не означает «совсем». Вон они, капли, стекавшие с кого-то. А дальше, к каменной груде, лед заметен все лучше. Наплывы небольшие, точь-в-точь, если с кого-то стекала и тут же, из-за крепкого морозца, подмерзла. А раз так, то…
– Знаешь, Макар, что тут самое хреновое? – поинтересовался Васильев, уже доставший из-за спины свое чудовище, обрез КС-23, который он постоянно носил с собой, но редко пускал в ход. Патронов-то к нему осталось четыре штуки.
– Что?
– Ты еще не понял, боец?
И подколол, как раньше, козел старый. Нухорош, зараза заплесневелая!
– Подожди.
Ему не тринадцать, и он не мальчишка, ненавидящий все вокруг только из-за недопонимания. Сейчас, обожди, пень трухлявый.
По спине пробежал холодок. Как в руку прыгнула колотушка для забоя, разбившая уйму моржовых черепов, Макар не понял. Это уже инстинкт, как у тех умок, заставляющий бить не по увиденному, чуемому или слышимому. А бить по наитию, раньше, чем молодая косатка выпрыгнет из воды.
– Молодец.
Васильев кивнул, приподнял весьма кустистую седую бровь. Мол, давай, юноша, удиви меня логикой и пониманием ситуации.
– Это не умка.
Когда в их оборот вошло слово, обозначающее серьезного взрослого медведя-бродягу, Макар не помнил. Маша сперва грустновато смеялась, вспоминая тот самый мультик. А он, узнав про настоящее значение слова «умка», воспринял его сразу.
– Ага. А вот кто, боец, как думаешь?
– Пойдем да посмотрим.
Теплые и мягкие сапоги-ичиги они учились делать долго. Но смогли, люди и не такое умеют. Накладки-унты, когда требовалось, надевали сверху и притягивали ремнями вдоль да поперек. Но сейчас на Макаре и на Васильеве были сапоги, штаны и куртки-парки с капюшонами.
Зато шаги – мягкие-мягкие, ничего не слышно. Этой хитрой науке Макар учился через боль, кровь и неудачи, что порой хуже боли. Особенно, когда родились двойняшки и всего нужно было больше: жира для светильников и жарки, мяса для еды, кожи для ремонта первых лодок. Еще повезло, переломов после ударов задними ластами моржей или бивнями случилось всего три. И бонус – он научился ходить совершенно по-кошачьи, постоянно пугая Машку. Даже влетело как-то от Маши-старшей за мятую кастрюлю, уроненную ее тощей тезкой от испуга.
С пятки на носок, скользя по голышам и не тающему снегу, огибая несколько птичьих скелетов, не наступая в рыжий ядовитый лишайник, оба шли к камням. Васильев, почуяв опасность, даже шел, как раньше, почти уделывая Макара. Жаль, что почти. Дед никогда не напрягался так сильно, как двадцать с небольшим лет назад, разве что при первых выползших на берег моржах с Земли. Но тогда мандраж был у всех, как иначе, если вместо обычных клыкастых громад из моря, трубно ревя о появлении, выбирались обросшие костяными бляшками чудовища, раза в полтора больше привычных ластоногих?!
Ветер носил вокруг много запахов, но незнакомый попался лишь один. И то, как – незнакомый? Смерть топчется вокруг крохотной колонии давненько, то нагрянет в гости с негаданной стороны, то заставит вспомнить о себе таким вот нежданным появлением. Хрена лысого ее забудешь…
Смертью пахло из-за камней, Васильев не ошибся, чутье не подвело. Ничего иного, незнакомого и настораживающего, Макар не чувствовал. Если и был любитель полакомиться птицей тут, то давно ушел. А вот кто?!
Три валуна, сплетшихся в борцовские объятия у берега, выросли впереди полностью, поднимаясь над людьми где-то на половину их роста, если не больше. Плотные подошвы ичиг скользили при каждом шаге, море тут на сушу выбиралось по-хозяйски уверенно, лизало берег постоянно ледяным языком. Может даже желая забрать непокорный кусок суши целиком, кто же знает желания моря?
Васильев, обходя камни слева, мотнул головой, чуть поднял обрез вверх. Не хочет палить просто так, понял Макар, но показывает – готов стрелять, будь осторожнее. Это точно, под картечь из прутков для пайки старой радиостанции попадать не хотелось. Семецкий отливал ее не просто крупной.
Одного патрона хватало, чтобы оторвать лапу медведю. А умка был не местный, пришлый, вымахал в размерах, куда тем моржам. И то не поздоровилось, неровные шары картечи рубанули, не глядя на массу и мутировавшую плоть с костями. Оторвали лапищу – любо-дорого смотреть, зверюга упал, взревев, и пришлось добивать его издалека, закидывая копьями.
Колотушку Макар убрал, сняв из-за спины короткое копье с поперечиной за костяным наконечником. Ремень отцепил, чтобы не запутаться, расстояние тут короткое, бить придется наверняка, зачем что-то лишнее?
Васильев кивнул, сделал резкий шаг и исчез за камнями. И тут же:
– Это что за еб твою мать, а?! Макар!
Обычно Васильев вообще не ругался, не любил. А тут?
Он зашел со своей стороны, понимая – стрельбы не будет. И не ошибся, да только сам встал, удивившись. Действительно, что это вот такое?!
Зверь больше всего смахивал на лахтака, если честно. Подросшего, само собой, но лахтака. Если бы не странный нарост под мордой. Голова его смотрела на спину из-за сломанной шеи. Сало с мясом висели клочьями, а нарост… а нарост походил на человеческое лицо. Да и спина странная, горб какой-то, за ним еще один и над плавниками больно плотная кожа.
– Хрень какая-то… – Васильев почесал бороду. – Знаешь, на что смахивает?
– Нет.
– На седло со стременами. Дичь же… Но это не просто изуродованный тюлень, шиш. Тут наш гость обретался, тут с него слез и отлеживался. Смотри!
Да, Дед прав. Наплывы под камнем не врали, большой дугой белея льдом от стекавшей воды. И крови.
– А вот след. Вмерз, как в гипс. Макар?!
Что Макар? Да, замер и стоит, не понимая, а как еще-то? След почти человеческий, пальцы различить можно.
– Не может антропоморфное существо выжить в этой воде, – Васильев сплюнул со злостью и недоверием, оглянулся еще раз, своим злым глазом окидывая округу. – Это уже перебор какой-то, матушка природа, чего ты, а?!
– Может, просто натекло так и этот умка совсем урод? – на всякий случай, очень мягко, сказал Макар.
– Хуюмка, – буркнул Васильев. – Нет, Макар, что-то другое здесь. И вот что мне не нравится, так это пропавшие следы. Не поймешь, куда он дальше-то поперся?
Непонятно, точно. Потеков-то больше не видать, а на камнях следы отыскать явно не получится, как ни старайся. Вернее, какой-нибудь ненец или эскимос точно нашли бы, только Макар-то не тот или другой. Иногда жаль, если честно, пригодилось бы с детства все узнанное и понятое.
– Не нравится мне эта вот херовина, – пожаловался Васильев, пнув странного тюленя. – Есть в нем что-то не то, да? Вот, смотри.
Жизнь на острове научила многому. После слепых вроде бы щенков песца, в третью зиму, когда Жанне пришлось не просто зашивать укушенный палец, а долго бороться с заражением, никто со станции не старался неизвестное взять в руки и покрутить. Лучше издалека чем-то потыкать. Желательно острым и, в случае чего, чтобы тут же ткнуть посильнее и побольнее.
И что Дед углядел тут еще необычного?! А, вот оно чего.
На затылке у существа торчал еще один нарост. Их и так хватало, они были, как сыпь, по всему телу, но этот больше всего напоминал… Да что ж такое!
– Как грибы, – подсказал Васильев. – Точь-в-точь маслята вместе срослись, даже шляпки видно. Копье дай.
– Да я и сам смогу.
– Копье дай, неслух! Бороду отпустил чуть не до пупа, а старших все слушаться не хочет!
Вот ворчун! Макар протянул ему копье и заметил еще более странную вещь. Руки у Васильева чуть подрагивали, незаметно так, но ощутимо. Что ж такое с ним?
– Отойди, – своим старым и уверенным голосом скомандовал Дед, прямо как тогда. – В сторону, Макар!
Стоп! Так это же он его так оберегает, получается. От дохлого зверя с его странным горбом, чуть меньше крохотных кочанов капусты, выращиваемых Жанной?! Обалдеть.
Копье коснулось нароста, так нежно, как сам Макар должен был в первый раз трогать свою женщину, что так и не случилось в его жизни. Осторожно и ласково, едва-едва, и… нарост шевельнулся в ответ. Слабо, но заметно.
– Сука! – Васильев прикрыл лицо рукой и отодвинулся. – Есть рукавицы запасные?
– Да.
Рукавицы для разделки тюленей и моржей Макар всегда носил в сумке на боку. Прочные, толстые, чтобы руки не ранить. И высокие, по самые локти, с ремешками, чтобы затянуть.
– Давай их мне сюда, а сам иди, найди банку из-под консервов. Желательно побольше, да зачерпни воды. Ашоту эту гадость понесем. И быстрее, Макар, у меня что-то затылок как расстрелял кто.
А ведь верно, так и давит, постреливая редкими всполохами.
– Ружье возьми!
Вовремя.
Макар выбрался на берег, оглядываясь. Да, давно он такого не чуял, чтобы опасаться на полном серьезе неизвестного. Даже пара-тройка умок, превратившихся в чудовищ, добравшихся сюда на льдинах и заставивших потратить почти все боеприпасы, даже они казались чем-то знакомым. Макар тогда первого-то обнаружил раньше, чем сам зверь, задравший и сожравший молодого моржа и переваривавший того в довольной дреме, смог почуять человека. Кровью, жиром и мясом от умки разило чуть ли не на километр. А здесь и сейчас ничего… только явная опасность, пробегавшая по хребту острыми разрядами, как от сломанной два года назад техники Ашота. Той самой, что разглаживала больные мускулы и позвонки Ивана Сергеевича, а самому Макару вернула спину, что продуло напрочь на рыбной ловле.
Точно, именно так и лечил аппарат – одна волна мурашек и покалываний за другой. А тут иначе, не отпускает. Макар замер, оглядывая такой привычный пейзаж. Ну и где ты, сволочь?
Черное и серое, белое и зеленоватое, как старое бутылочное стекло. Камни, еще раз камни, снег вперемешку со льдом. Одно и то же, день за днем, и море за спиной цветового разнообразия не добавляет. Оно тоже, чаще всего, серое, порой белое от шуги и иногда зеленое, в лето, если смотреть с высоты.
Птицы орут в птичнике, мелькают приевшимся черно-белым единым комком, суетятся, тоже чего-то опасаясь. Эти врать не станут, если боятся, то есть чего.
Ковыряться Макару пришлось долго. Найти целую банку на острове, где десяток человек выживает двадцать лет, – еще та задача, учитывая умения самих людей. Любая жестянка идет в ход, ничего не залеживается.
– Я к кладбищу!
– Давай.
Макар побежал, как мог быстро, пусть ногам скользко и разъезжаются, – справится. Бросать старика одного не стоило, что-то тут не так. Не характер Васильева, не упертость, не странное желание притащить Ашоту непонятную херовину. Уйти бы отсюда поскорей. Слишком дорог Макару этот ворчливый одноглазый пердун, давно ставший родственником, пусть и не по крови. Даже наперекор логике, говорившей, что Васильев не вечный, душа не хотела даже думать о его смерти. И уж точно не из-за какой-то неизвестной напасти, приплывшей с моря.
Кладбище было рядом. Самое настоящее, костяное и постоянно смердящее трупной вонью. Почему киты уходили умирать к их острову, никто не понимал. Лет пятнадцать назад, после жуткой инфекции, свалившей всех, Макар первым выбрался на воздух. Три дня даже он лежал в лежку, с ноющими суставами и головой, разрывающейся от боли. Когда он выбрался, на улице стояло местное лето, и немного ошалел. От трупной вони, накатывающей волнами вслед ветру. Через два дня, после того как оклемался Ашот и когда Маша уже твердо стояла на ногах, Макар отправился искать чертову причину стойкого запаха тухлятины. Источник открылся глазам быстро. На берегу, облюбованном всеми местными охотниками за халявой, гнил костяк кита. Именно уже костяк и, с поправкой на усердно работающих зубами и клювами падальщиков, догнивающий. Очистили его быстро, оставив почти полированные кости и огромные ребра на гальке.
Следующий горбач выбросился на каменный пляж через месяц. И пошло-поехало. К запаху все привыкли, да и все же сдувало, но кладбище Макар отыскал бы и с завязанными глазами, идя только на знакомые приторно-сладковатые нотки.
Иногда люди успевали первыми и прямо на берегу, прикатив заранее собранный и высушенный топляк, разводили костер. Зачем? Как – зачем… топить жир. Топить в двух бочках из-под голландской моторной смазки. Жиром забивали все имеющиеся емкости, которые у них иногда воровали наглые песцы-жулики. Может, найдется какая-то.
Макар остановился у границы пляжа, четко выложенной светлыми круглыми каменюгами, крапчатыми, как птичьи яйца. И опять не смог подавить в себе желание поздороваться. С кем? С духами огромных исполинов, оставшихся тут навсегда.
Глупо? Уж как есть, не страннее моржей, вырывающих оборонительные сооружения для лежбища. Да и… Север же. На Севере все иначе, это Макар понял давно, сам по себе и с подачи Семецкого. Тот, как оказалось, любил до войны и перед экспедицией, почитать-запомнить сказки с байками местных народов.
В Седну, Мать Вод, Макар был готов поверить хоть прямо сейчас. А уж перед отправкой на «Енисее», если случится такая, хоть жертву принести, хоть помощи попросить. Что тут говорить о душах исполинов, выбрасывающихся на каменистый пляж его острова-дома?
Ерунда какая-то… Макар выругался, оглядываясь. Что за дурь в голову лезет? Банка где, есть тут банка?! И чуть истерически не рассмеялся, увидев давно забытое.
Ту самую жестянку, которую двадцать лен назад они использовали для приманивания их первого медведя. Они ее тогда еще завалили камнями вместе с барахлом, а когда вернулись, там уже вовсю хозяйничали хитрые песцы. Барахло звери растащили по округе, подрали, обгадили, а банка лежала себе и лежала бы. Только идиоты с пушистыми шубами откатили ту к берегу, а кто-то из молоденьких моржей, уже тогда сильно кучковавшихся тут, решил пробить ее бивнем. Бывает такое? Бывает. Бивень даже обломился, но дело сделал, застряв в жести и выпустив на свободу сколько-то комбижира, явно подпорченного, раз не смерзся.
Макар лично отправил ее в долгий путь по морю. И вот, нате-получите, лежит на бережку и темнеет боком.
Он вскрыл ее полностью, удивившись почти чистой изнанке, оглянулся еще раз, выискивая опасность, и побежал. Побежал как можно быстрее, стараясь успеть, хотя и не понимая – куда и зачем. Ведь подозрения не всегда правильны, а интуиция тоже может подвести. Но Макар бежал, пусть до Деда и странной находки вроде бы всего ничего.
– Ох и балбес ты, Макарушка-дурачок, – Васильев кхекнул, разглядывая хреновину в его руках. – И как мы с тобой ее понесем, учитывая непонятную фиговину, творящуюся вокруг?
– А ты не переживай, пенсионер, – Макар подмигнул, – у меня с собой всегда ремешки и веревка есть.
– Ты смотри, че, прямо Вамирэх, лучший охотник и боец с пещерными львами.
– Кто?!
– О, да я тебя удивил, впору порадоваться. Плети давай свою снасть, говорю, Робинзон Крузо.
Про Робинзона Макар знал хорошо, книги в библиотеке станции были в основном правильные и научные, но и про пережившего кораблекрушение моряка присутствовала. Он ее даже любил и чуть завидовал Робинзону, оказавшемуся посреди тропиков и спокойно каждый год делавшего изюм. Эх!
На раз-два-три сделать не получится, но нужные узлы и натянутые ремни Макар сделал быстро. Жестянка оказалась удобной, особенно если повесить ее за спину.
– Надо будет горло у банки закрыть и примотать, – Васильев нехорошо косился на нарост, снова впавший в спячку. – Придется капюшон отрезать.
– Ну в баню! – возмутился Макар. – Потом его заново пришивай. Мне проще кусок рубахи отрезать. Всяко проще ее сшить, чем капюшон приделать.
Васильев кивнул, соглашаясь, и зачерпнул воды. Взял копье, примерился к грибо-шишке на чудо-тюлене. Макар, как мог быстро, скинул парку и, выправив наружу, резанул рубаху по подолу. Мягкая тонкая кожа подалась быстро.
– Ты посмотри! – Васильев, щурясь, сплюнул. – Натурально, паразит какой-то.
За вырезанным наростом, исчезая в темной плоти, тянулись длинные липкие нити, тонкие и прочные. Порвать их у Деда никак не получалось, пока не накрутил их на острие и не рванул как следует. В жестянку они запихивали эту дрянь вдвоем. Плюхнувшись в воду, шишка с клубком странных щупалец ушла на дно и не отсвечивала.
– Может, черви? – Макар вопросительно глянул на Деда.
– Может, – Васильев оглянулся. – Блядь, что ж так тревожно, а?
Да. Тревога никуда не уходила, прячась в воющих вслед ветру камнях.
– Пошли. Ты первый, я прикрываю, – Васильев, скинув перчатки в воду, туда же отправил копье. – Ну его, в самом деле, на всякий случай. И нож туда же давай.
Макар послушался. Ощущение чьих-то глаз, следящих за ними, не отпускало. И домой они шли как можно быстрее.
Можно ли прятаться на их острове? Если прячущийся, конечно, не лемминг?
Можно, да еще как. Природа старательно дарила своим деткам всякие умения со сноровками, а война подкинула еще больше. Особенно тем, кто приходил с моря, страшным, неожиданным и странным. Как умки, как моржи, как виденные порой косатки, ставшие немного больше, чуть хитрее и слегка умнее. Всех этих отличий хватало, да так, что успевай удивляться. Хорошо, хоть касатки на сушу не стали выбираться, а то совсем крандец.
Серое, черное и белое. И все клятые оттенки этих самых трех цветов, когда серое казалось, по очереди, асфальтом и пылью, черное неожиданно становилось бездонным, а в белое вклинивались зелень, голубизна и розово-красное. И желтое, если белизна вдруг взрывалась подкрадывающимся умкой, весом под тонну, злющим и голодным. На острове, в скудной палитре цветов, запахов и звуков, прятались огромные медведи. Так что думать о неизвестном существе?
Ржавые и умершие не так давно распятия ветряков белели серединами стояков, еще держащимися вертикально. Остальное – краска, ржавчина, нанесенные штормами и высохшие на берегу водоросли дрожали ведьмиными патлами, колыхаясь на ветру. Правый, надломившийся в лютый мороз десять лет назад ветряк чуть кренился, постанывая рваной раной металла. Вой, слышимый метров за триста, Макару все чаще казался голосом его дома. Не родного, но ставшего таким.
Треугольник показался впереди, выглянув из-за скалы. Станция, давно не белая и чистая, а обшитая кожами и законопаченная мхом, со стороны все больше казалась скалой, пусть и правильной формы. Несколько найденных в первый год легких ангаров проросли странноватой смесью мха, лишайника и чего-то, напоминающего вьюнок, скрещенный с карликовой березой. Эта странная порода появилась на острове вместе с танкером, явно приплыв со стороны материка и родившись уже после войны. Там, где металлические конструкции, поставленные для утепления, спрятались под ее ковром, угадать дело рук человеческих казалось невозможным. Валуны, покрылись скудной северной зеленью, не больше, чем ангары. Да и зеленого оказалось маловато, переливаясь серо-желтым, бело-голубым и чистой охрой.
Лишайники с год назад вдруг начали местами становиться сиреневыми, рыжими или красными. Разномастные пятна то появлялись, то пропадали, выпуская каждый день все новые нити разрастающейся плотной бахромы, через неделю превращающейся в наплывы неровных пятен. А еще они выпускали самый настоящий ворс, миллионы тонких упругих нитей, коротких и плотных. Лемминги, раньше употреблявшие лишайники в еду, скоро перестали кучковаться рядом с Треугольником. Белые косточки, иногда видневшиеся на пятнистом рваном ковре, говорили сами за себя.
Сейчас, даже издалека, Макар заприметил красное и оранжевое, растекающееся по ковру, ползущему к правому модулю. И несмотря на скорость и вовсю отдающий в висках и всем теле сумасшедше колотящийся пульс, подумал про огонь. Пора уже наведаться сюда с канистрой и паяльной лампой.
– Я захожу, – Васильев, добравшись до правой лестницы, прячущейся на крыше перехода, потянул ее незаметный конец. Лестница, привязанная к плотной кожаной веревке, скользнула вниз. – Смотри вокруг и подай мне банку.
Все верно, тревога же так и не отпустила. Колола затылок чьим-то незримым и неслышимым присутствием, обтекала со всех сторон явственной ощутимой опасностью. И пока еще не случившейся вонью пролитой крови.
Серое. Черное. Зеленое. Рыжее и красное. Бело-зеленоватое. Серо-черное. Черно-серо-белый крап и немного голубого от льда, виднеющегося в самом низу сползающего на пляж ледяного языка.
– Макар!
Васильев звал его не один раз, это уж точно. Что ж такое?
– Банку давай!
Он передал жестянку, вскарабкался сам и спрыгнул внутрь, точно зная, где лежит капкан на умку, выставленный позавчера, натертый жиром и спрятанный за кусками мха. Васильев торопливо шел к дому. К центральному модулю, мягко пыхающему дымом предвечерней топки. Семецкий сегодня ждал холодной ночи и решил нагреть станцию пожарче.
Холодная ночь. А бывали теплые? Нет. Макар не помнил, как это – потеть от солнца и горячего воздуха. Он знал только одну простую и важную вещь: тепло надо беречь. И плевать, если оно пахнет его собственным потом из-за парки и остальной одежды. Теплый, так живой, точка.
– Это не песец, – констатировал Ашот, глядя на них. – И не умка.
– И не моржи, хотя я бы не удивился, – Семецкий покачал головой, потер щеку машинальным движением, таким привычным с этими его культяпками вместо пальцев. – Все плохо?
– Еще хуже, – буркнул Васильев. – Ашот, пошли к тебе. Хотя нет, стоп. На, держи, и идите с Иваном Сергеевичем. Не ковыряйся без перчаток, не суй лицо в банку и вообще, как с вирусом обращайся.
– Что? – Маша, вытирая руки полотенцем, вышла с кухни. – Вася, что случилось?
Васильев прикусил губу, глядя на немедленно явившихся Николая с Павлом, Машку и Жанну.
– Макар, покарауль здесь. Юра, Маша, за мной, быстро. Остальные – с Макаром и ни на шаг от него.
И потопал, переваливаясь по-медвежьи, в нужную сторону. Макар даже не спрашивал куда и зачем, и так ясно. За оружием и оставшимися патронами. И верно, с огнестрельным оно пусть и чуть, но спокойней.
– Макар, что там? – Машка, не дав сказать матери ни слова, повернулась к нему, дождавшись пока Васильев скроется из виду. – Макар?
Он пожал плечами. Панику что ли сеять? Вот еще, нужно оно им.
– Зверь новый, думаю. Нужно поостеречься.
– Какой новый? – удивился Пашка. – Моржи лапы отрастили сзади?
Макар отмахнулся, стаскивая парку и поддевку, теплый жилет, сшитый из палаточной непромокайки и набитый пухом.
– Песцы тоже выросл-и-и? – Колька чуть заикался, особенно, когда нервничал.
Макар вздохнул, глядя на близнецов. Вот ведь, здоровые взрослые лбы, а как играет роль их одиночество, на острове этом, а? Иногда раз – и дети, натуральные и удивленные.
– Не знаю. Вы, самое главное, сейчас делайте, что Дед скажет.
Васильев появился из коридора быстрее, чем думалось. Вот куркуль, в патронташе поперек живота виднелись еще три патрона.
– Заначка, чего? – возмутился Дед в ответ на взгляд Макара. – На крайний случай.
Ну да, как он не подумал?
– Так, ребятки, – Васильев махнул Кольке с Пашкой, подзывая к себе. – Вот вам два пистолета системы Ярыгина и по две обоймы к каждому. Остаетесь здесь с Машей-младшей и ее мамой и стережете их круче, чем пост номер один Вечный огонь. Разрешаю открывать огонь на поражение по любому незнакомому существу, если таковое появится. Если человек – постарайтесь попасть в плечо или ниже колена. Может, не помрет, и поймем, что к чему. Зверя – в голову.
Макар кивнул, соглашаясь и удивляясь одновременно. То ли он чего не понимал, то ли Васильев, как обычно, не договаривал с самого начала их похода к птичнику.
– Перестраховываюсь я, – Васильев толкнул его в бок. – Хорош губы дуть, не маленький уже.
– Дую что ли?
– Не то слово, вон, раскатал пельмени, даже поразительно.
– Ай, ну тебя!
– Вот, улыбнулся. Не знаю я ничего, Макар. Мне просто все не нравится, тюлень этот засратый, гриб с ножками, следы. Понимаешь, да?
Он понимал, конечно. Понимал всей тяжестью АК, уже висевшего на плече, с магазином, пусть и заполненным наполовину. «Вепрь» у Семецкого и даже четыре патрона в запасе. Еще один «Ярыгин» у Маши.
Ашот уже работал. В крохотном боксе, ничем не занятом и отведенном в медотсеке для инфекционных больных. И со светом, отключив все в своем крыле, оставив только яркую лампу над столом для инструментов, где лежала вырезанная из чудо-тюленя хреновина.
Оба, он и Иван Сергеевич, одевшись в дождавшееся своего часа хирургическое облачение, не обратили на них никакого внимания, пока Васильев не взялся за ручку двери в бокс. И не смог открыть.
Ашот звякнул отложенным зажимом и подошел к перфорации переговорника на стекле:
– Не ломись, Вась. И раздевайся вон там, в углу, подальше от остальных. Макар, ты тоже. Догола. Маша!
Маша, недоуменно косясь на врача, подошла ближе.
– Осматривай каждого полностью. Ищи покраснения, уплотнения нехарактерного вида или пузырьковую сыпь, похожую на опоясывающий лишай. Там переносная лампа, рассматривай внимательно. Возьми йод и длинный зажим с ватой. Под подозрительным местом – отмечай. Юра, растопи печь.
Васильев, вздохнув, пожал плечами. Макар даже не подумал сделать хотя бы это. Раз Ашот сказал – делай и все.
Маши стыдиться ему в голову не приходило. Она его пару раз видела не просто оголенного, а с вскрытыми кожей и плотью, кричащего и даже разок обделавшегося от боли, когда Ашот латал ему бедро. Да как, наверное, каждого и каждую за двадцать лет, кого приходилось оперировать Ервандычу и его ассистентке, раз уж выпало ей стать.
Вот запаха ему казалось стыдиться вполне правильно. За день пропотел несколько раз, да и мылся почти неделю назад, в банный день, некрасиво. Но что делать?
Деда Маша осматривала первым, как и было сказано. И тут Макар, невольно следя, замер. От жалости, переходящей почти в боль. От худого и явно ослабевшего с возрастом тела, от вздувшихся синих вен, червяками вспухших на ногах, особенно на правой, выпирая даже выше колена. От совершенно седых волос на груди и почти голого тела ниже пупка, голого и с заметными темными пятнами нарушенного пигмента не только на руках или лице.
Когда Васильев повернулся, Макар стиснул зубы. На плече, заметно лиловея, вздулся огромный желвак, перевитый выступающими сосудами, пульсирующими и лопнувшими сиреневой паутиной. Вот так, значит, да?
– Чисто, – Маша повернулась к Макару. – Давай, Макарушка, вставай вот сюда.
С ним дело прошло быстро, заодно определив, что с утра стоит заняться вскочившим фурункулом, когда все успокоится. Макар поморщился, вполне ясно ощутив всем телом такую знакомую процедуру. Совершенно просто: прокалить скальпель, смазать йодом вокруг, резануть, выдавить, промыть самогоном, прижечь. Не потерпит, что ли? Да, больно, аж выть хочется, и снова придется чурочку тесать, чтобы меж зубов зажать, ну и ладно. Не впервой.
– Чисто!
– Хорошо. Мы выходим.
В широкое жерло печи, сделанной из бочки и принимающей только драгоценный плавник, гудящей жаром, рвущимся в трубу, полетели перчатки, колпаки, маски и фартуки.
Ашот, тщательно протерев руки раствором редкостной крепости бурды, что гнал из водорослей, сел на свой специальный медицинский трон, огромное офисное кресло, никогда не покидавшее медотсека.
Погладил свою ассирийскую, смоляную и длинно-курчавую, бороду, вздохнул.
– Не томи, Айболит, – попросил Семецкий. – Чего там?
– Кто был носителем? – Ашот повернулся к Деду.
– Тюлень… странный, мутант, надо полагать.
– Ясно. Птиц жрал не он?
– Нет. Кто – не знаю, не видели. Но, Ашот, дело совсем глупое. Следы-то, веришь-нет, как от человека.
– Что?! – Маша сглотнула. – Как человека?!
– Невозможно, – Иван Сергеевич, закончив умываться, кашлянул. – Ты же понимаешь, что…
– Да ни хера я не понимаю, Ваня! – рявкнул Дед. – Какого тут понимать? У тюленя на спине как седло само выросло, следы в замерзшей морской воде, вполне себе, знаешь, пятка, пальцы и остальное. Не совсем человеческие, но не медвежьи же.
– Я к детям, – «Ярыгин» сам прыгнул Маше в руку. – Вы тут думайте, а я к ним.
– Маша, подожди! – Васильев протянул руку. – Надо разобраться.
– Вот вы и разбирайтесь, – Маша поправила прядь, совсем уже седую, как неожиданно отметил Макар. – Вы мужики, вы и думайте.
И ушла.
– Плохо, – Иван Сергеевич вздохнул. – Черт.
Макар, завязывая шнурки штанов, согласился с ним. И вдруг как увидел его с другой стороны: совсем тонкого, почти лысого, в очках, неоднократно запаянных Семецким после поломок. Все также держащегося за свой неубиваемый свитер, на который тут, на Севере, не нашлось моли. Только и сам свитерок, черный и обтягивающий, выстирался до состояния водолазки, становясь все тоньше вместе с хозяином.
– Что там, Ашот? – Васильев смотрел только на врача.
– Паразит, судя по всему. Сам понимаешь, я ж не ученый, Иван так сказал, он-то разбирается. Но паразит, все верно. И агрессивный, проникает глубоко в организм, судя по отросткам.
– Бешенство? Еще какая зараза?
– Вот ты вопросы задаешь, Вася! – Иван Сергеевич покачал головой. – Ну, вскрыли мы его, посмотрели, что к чему. У нас микроскопов осталось две штуки, и те времен царя Гороха. Лаборатории нет, средств тоже, так… на глазок, можно сказать, определили по характерным особенностям. Надо бы тюленя этого увидеть, вот чего. Тогда появится ясность – куда проникал паразит, что захватывал, чем питался и как влиял – это важнее. Может, у него все эти нити, проникающие в ткани, сводились к простейшей перекачке питательных веществ прямиком из пищевого тракта, и все. Так что, сам понимаешь.
Он развел руками.
– Меня вот больше пугает твоя настойчивость в отношении неизвестного гостя на острове, – Ашот почесал затылок. – Навязчивая идея, Вась. Ты, случайно, ничего от меня не скрываешь по собственным психологическим и психическим показателям, а?
– Там был неизвестный хищник, – Макар завязал рукава рубахи-кухлянки. – Это факт, Ашот. И следы там есть, может, до завтра останутся. И странно там, веришь, нет? Мне как будто в затылок иглу всадили.
– Ладно, понял, – Ашот поднял руки, извиняясь и мирясь одновременно. – В общем, хочется надеяться, что от тюленя там что-то да останется.
– А если останется? – вдруг поинтересовался Васильев. – Если зверье его не тронет, то?
– То все еще хуже, – Иван Сергеевич кивнул своим мыслям, глядя через Макара куда-то в стену. – Медведей мы вроде не наблюдали последние несколько месяцев, а не заметить их сложно. И он уж точно пришел бы на запах раньше вас. Песцы у нас все же местные, почти не поменявшиеся, и вот если они есть того ластоногого не станут, то дело плохо. Звери могут не почуять яд в приманке, это верно. Но если вдруг они что-то не едят, трогать нельзя. Хотя и сомневаюсь. Останутся нам кости, половина где-то и пара кусков шкуры.
– Патруль придется организовать, – Семецкий зевнул. – Ну, думаю так.
– Верно, – Васильев прикусил ус. – Ашот, дежурить нам с тобой, а Макару с Семецким.
– Почему так? – поинтересовался Семецкий. – Считаешь нас с Ашотом не боеспособными и разбавляешь собой и преторианцем?
– Юра! – Васильев нахмурился. – Или ты в пень! Макар и я охотимся куда больше тебя, а Ашота вообще мы сколько лет стараемся прикрывать и не выпускать на что-то опасное.
– Да я ж пошутил.
– Ну тебя! – Васильев махнул рукой. – Балабол!

На первый патруль вышли Макар и Семецкий. Замотали лица, ветер поднялся нешуточный, вышли через центральный вход.
– Как мне надоели эти сумерки! – глухо пожаловался Семецкий. – Вот не представляешь, как надоели.
Макар пожал плечами. Что-то его порой все меньше тянуло говорить без повода. Надоело? Да, только надо что-то сделать, если уж на то пошло. Хотя бы попробовать выйти на «Енисее» и добраться до Новой Земли.
Ветер выл не прекращая, трепал ворс красно-рыжего лишайника, до которого они уже добрались, перебравшись через коридор. Все в порядке? Вроде бы да. Птицы нигде не галдят, только ветер и ветер.
Они обошли западную сторону Треугольника, спрятались за камнями, чуть посидев и оглядываясь. Никого не заметили, но заметишь ли кого-то, кто этого не желает? То-то и оно, что нет.
Дальше…
– Стой! – Семецкий подняв «вепря», кивнул на дальний угол северного коридора. – Видишь?
Да, увидел. Лист, двадцать лет выдерживающий все нападки погоды и удар обваливающихся камней, выпирал. Как кто отогнул.
– Быстрее! – Семецкий почти побежал вперед.
– Стой!
Но теплоинженер не слушал, ускоряясь все больше. Макар, отстав на пяток метров, еще и подскользнулся, въехал плечом в стенку. Перед глазами вспыхнули круги, до того больно приложился о металл. Выпрямился, ругая про себя героического Семецкого, уже почти добравшегося до вскрытой секции.
Куда он полез один-то, а?!
Движения Макар не заметил. Просто мелькнуло длинное и темное, ударило Семецкого и тут же дернуло того наверх. Наверх!
Данг! Макар выстрелил в воздух. Данг! Данг! И полез, срывая ногти, туда же, стараясь успеть. Ведь Семецкий успел крикнуть, и сейчас, вот-вот, слух ловил его хрипящий и задыхающийся голос.
Макар подтянулся, сумел упереться ногой в небольшую ямку на стене и рванулся вверх. Тут же выставив перед собой АК и стараясь рассмотреть творящееся, ругая самого себя за чертовы опостылевшие глаза, не желающие нормально видеть.
Темное и длинное.
Прямо на крыше.
Лежит неподвижно, раскинув руки.
Темное стекает в обе стороны.
И никого.

Глава одиннадцатая

– На стол! – Ашот глядя на залитого кровью Семецкого, злился. – И отошли все! Макар – в тот угол! Маша…
– Поняла.
– Мне не помогать!
Ашот спешно одевался, натягивал перчатки и зло смотрел на Семецкого, расстающегося с собственной жизнью, которая убегала струйками и каплями.
– Доосторожничались! Макар, как же так?!
– Не ори, – Васильев покачал головой. – Иван Сергеевич, побудь старшим в столовой. Не отпускай никого, следите, слушайте. Маша, что там?
Макар глядел на свои красные руки и плевать хотел на Машку, с жадностью смотрящую на него. Ну стоит он голышом, и что?
– Все почти хорошо. Макар, сейчас придется потерпеть, закрой глаза. Извини, пожалуйста.
Он так и поступил, закрыв глаза как можно крепче. Лампа-переноска светила даже сквозь веки, почти обжигая. Маша рассматривала лицо, шею и грудь Макара, тоже покрытые кровью Семецкого.
– Ашот! – Жанна, рванувшись вперед, почти добралась до врача. Макар услышал короткое движение Васильева, состоящее из шага навстречу и скрипнувшей ткани жилета, пойманного рукой. – Он умрет!
– Вряд ли, – Ашот ответил непонятно, все еще злясь и… грустя? Почему?
– Все хорошо, открывай глаза.
Открыл, огляделся, щурясь из-за электрического света…
Ашот уже оказался рядом с Семецким, держа в руках несколько ремней. Зачем?
– Что он делает? Что?! – взвизгнула Жанна, глядя на мужа, приматывающего руки и ноги Семецкого к хирургическому столу. – Что происходит?!
– Да что ж такое! – Васильев еле удерживал ее. – Что такое, Жанна?!
– Отпусти!
Он откинул ее к стене, выставил руки, готовясь поймать, если будет нужно. Жанна всхлипнула, отвернувшись от Машки, которая испуганно косилась на взбесившуюся мать.
– Почему Ашот решил его примотать? Почему никому нельзя входить и из-за чего Макара рассматривали?! Говорите!
– Так надо, – Маша обняла ее. – Все хорошо. Успокойся. Пойдем в столовую с детьми, будем там. Ашот?
Ашот, срезав с Семецкого одежду, отмахнулся.
– Это инфекция? Вирус? – Жанна не успокаивалась. – Почему ты рассматривала Макара? Какие признаки?!
Маша вздохнула и… Влепила пощечину. Жанна схватилась за лицо, Машка кинулась на помощь, пискнув, когда Макар перехватил ее.
– Пойдем! В! Столовую! – рявкнула Маша. – Успокойся!
А ведь помогло, надо же – Жанна кивнула и покорно пошла в указанную сторону.
– Макар! – Васильев поманил его. – Пройдись по станции, возьми с собой Пашку. Проверь все. Если что почуешь или заподозришь – отступайте и закрывайте двери, возьми проволоку и заматывайте.
Макар кивнул. Деваться некуда, Дед прав, надо проверять помещение – пока только открытое. Лист тварь отогнула не сильно, туда разве только леммингов стая набежит, но мало ли?
Пашка кивнул брату и, улыбаясь, с удовольствием присоединился к нему. Вот балбес молодой, нашел чему радоваться, мол, доверили ему опасное дело. Макар очень хотел бы, чтобы такого не было в помине, да чтобы вот этот довольно скалящийся дурачок сейчас сидел и ел ужин по расписанию.
Большими коридорами и модулями они почти и не пользовались, закрыв их и утеплив еще в самом начале. Переходы, объединявшие основное здание Треугольника, были отданы под склады, оранжереи с теплицами, хранилище воды (несколько огромных резиновых резервуаров) и нужный инвентарь. В северном переходе вообще жили Пашка с Колей. Вентиляцию сделали простейшую, прорезав щели в стенах и закрыв коробами. Тепло получалось сохранять вполне неплохо, но свежести не прибавляло. Макар надеялся, что если тварь попала внутрь, он сразу это поймет – именно по чуть понизившейся температуре и посвежевшему воздуху. Кроме, пожалуй, тепличного перехода, там всегда было чуть холоднее и свежее. Жанна, еще когда строила свои владения, разъяснила необходимость минимального доступа кислорода к растениям.
Теплиц и оранжерей Макар опасался побольше, чем остального пространства Треугольника. Там-то на нюх полагаться то же самое, что с умкой голыми руками бороться. Теоретически можешь победить, да, но только теоретически. Воняло в плодоносящем проходе так сильно, что работая приходилось надевать намордники, вкладывая внутрь тряпки, пропитанные специально сделанной едкой дрянью. Та действовала почти как нашатырь, заставляла иногда вытирать слезы и отбивала нюх, но хотя бы можно было находиться внутри. Посреди густой смеси удобрений естественного происхождения (добычу коих отдали десять лет назад подросшим близнецам, возненавидевшим каталку с дерьмобаками больше Макара), гниющего компоста из ботвы, звериной и рыбьей требухи.
– Возьми фонарь. – Макар кивнул Пашке на грибок с ручкой, стоявший на полке. – Проверь жир, долей и иди сзади, свети куда скажу. Понял?
– Да!
А глаза так и горят энтузиазмом… дурачок. Как так, почему? Он же видел Семецкого, вскрытого, как умка лапищей наподдал, растопырив когтищи, чему радоваться? Молодость-молодость, все бы им в героев играть.
«Подрастешь, поймешь…» – так и всплыл в голове голос молодого Васильева. Видать, все же подрос, понял, пусть и не довелось воевать, как бывшему фээсбэшнику.
– Скажу замереть – замираешь, скажу бежать, так бежишь, – Макар проверил, хорошо ли обмотан изолентой металл на АК. Спугнуть паскуду ему не хотелось, это точно. – Готов?
Пашка кивнул. И никуда у него не делся задор, и глаза все также горели этим глупым юным огнем. Беда, блядь, никак больше и не скажешь.
Макар осторожно открутил штурвал. Экспериментальность станции сказывалась до сих пор. Попади жилые модули в наводнение, якобы не должны пропустить воду эти вот двери, сделанные с настоящими комингсами. Сейчас, спустя двадцать лет, только мешало, хотя… хотя в данных обстоятельствах – как посмотреть.
В оранжерее свет горел дежурный, потому тут никогда не было светло, лишь в полумраке лампы, устроенные Семецким по типу керосиновых, прямо над каждой грядкой или парником, прикрытые толстыми колпаками и закрытые по бокам пластинами, чтобы свет фокусировался на драгоценную зелень и ни один лучик не терялся.
Из-за них пришлось идти медленно, от стены к стене, выкручивая фитиль на полную. Пока ничего не мелькало в тени, не пряталось и не кидалось. Намордники, сделанные из старых противогазов, пахли внутри привычно резким запахом, напоминавшим уксус.
Шаг за шагом, рука Пашки на плече Макара, а у того к правому боку прижат АК, заряженный такими дорогущими патронами, отобранными Дедом из сохранившихся. Вот тебе и предосторожность, ведь лежало сколько-то цинков в специальном тайнике, сделанном в мерзлоте. Только теперь им в себя приходить времени нужно… много. А Васильев на всякий случай держал все же минимум, периодически меняя, в три смены, вытащенные пачки. Жаль, к его чудовищу помповому нет ничего про запас.
Сам Макар очень хотел бы КС в свое распоряжение. Для непонятной и быстрой паскуды, которую он даже не разглядел, самое то. Первая пуля не убьет, Макар был уверен, больно уж тварь быстра. Но зацепит, тормознет, пустит кровь. А тут и вторая, наверняка, убойный свинцово-стальной снаряд, в спину или ноги. И третьим выстрелом, уже в упор, в голову, чтобы не встала. Но Деду КС сейчас нужнее, он там, на станции, остальных прикрывает. Так что, Макар, делай что можешь, щурься, пытаясь рассмотреть что-нибудь в полумгле и води стволом да успевай плечом вправо-влево, давая Пашке команды.
Так и шли.
Ящики с землей, по крупинке собираемой недолгим летом в расщелинах и у берега, с компостом и водорослями, стояли тремя ровными рядами. Жанна сделала бы больше, но выращивать особо не на чем, да и принялось у них немногое. Тут не Большая земля, плодородная и тучная, тут даже Кольская Губа казалась Макару, помнившему ее по одной поездке перед Новой Землей, настоящим заповедником и джунглями.
Тихо здесь не было. Треск, шорохи, иногда странное бульканье от компоста, настаивавшегося в бочках в дальней стороне оранжереи. Металлические звонкие щелчки от несущих опор под ногами, уже старых, порой стонущих от тяжести. Попискивания леммингов, постоянно осаждающих проход и желающих пробраться внутрь и наесться всласть. Они же, мелкие рыжие падлы, озлобившись после неудачных попыток взлома металлического пола, мелко-мелко и едва заметно начинали жрать шкуры, закрывающие стены снаружи.
Рыжий вытянутый луч фонаря нырял в тени между рассадниками, выхватывал край ящика, нырял под него, замирал, устремлялся назад. Подкручиваемые светильники на стенах добавляли игру прыгающих и скачущих черных фигур.
Шаг за шагом, к дальней двери, еще незаметно. К западному модулю, где когда-то хранились ГСМ, резина и запчасти машин с лодками, унесенными в бурю, поднятую Войной и Волной. Западный модуль не открывали десять лет, с тех пор как нашли выводок леммингов, пришедших с той стороны. Однажды ночью мерзлота, вспучившаяся горбом, сломала одну из опор модуля, вывернула ее и порвала металл пола. Туда зверьки и забрались, а позже сумели просочиться по старой вентиляции и в живую часть Треугольника.
Скрип.
Щелчок.
Пашкина рука дрогнула, вцепившись до боли в плечо брата.
Луч, идущий от нескольких обломков зеркала, приклеенных для яркости, заметался.
Туда-сюда, туда-сюда.
Рокот шел сверху, еле уловимый, нарастающий, громкий.
Пашка задрожал. И…
– Компрессор! – рявкнул Макар. – Три раза в сутки включается, Паша!
Луч перестал дрожать где-то через полминуты. До пацана дошло.
Жанна как-то сказала, что растениям все же не хватает кислорода, поступающего через щели. И Семецкий, скрипя зубами после расчета расхода горючки, сел и сделал из запчастей умершего вездехода компрессор, включающийся по механическому таймеру и запитанный от основного кабеля оранжереи.
И вот… Пашка забыл. Герой, блин.
Никого они не нашли в вонючем царстве, дерьмовом государстве. И Макар не расстроился, как ни странно. С огромным облегчением вышел наружу, завернул штурвал и стащил намордник, втягивая, как запах кондитерской в детстве, теплый и совсем даже не благоухающий воздух основного модуля.
– Все в порядке? – Васильев оказался тут как тут.
– Чисто.
– Молодцы. Молодец, Павел Иваныч!
Дед от души хлопнул Пашку по плечу. Тот застенчиво улыбался и виновато смотрел на Макара.
– Чего случилось? – ласково поинтересовался Васильев.
– Не, все хорошо. – Макар повесил ствол на плечо. – Как Юра?
Васильев разгладил усы.
– Пойдем, пообщаемся. Паша, иди к остальным в столовую и скажи, что сейчас мы тоже появимся.
Макар недоуменно уставился на Васильева.
– Юра заражен. Ашот не смог убить его, не хватило духу. Мне придется это сделать, а тебя попрошу помочь, если что. Сомневаться не приходится, нужно поступить именно так. Сейчас будет обсуждение, кто-то сможет высказаться против и тогда останется пойти против всех.
Макар сглотнул. Прислонился к стене и вдруг понял, что тяжело дышать. Совсем тяжело, до дрожи во всем теле и невозможности втянуть воздух. Убить? Юру?!
Воющий ветряк, пламя, грохот… да, братишка… Команданте Че на истлевших уже майках… черт.
– Спокойно, Макар, спокойно.
Дед сжал его плечо, чуть приобнял.
– Он еще не пришел в себя, но когда придет, это будет не наш Юра. Будет похож, будет даже говорить, наверное, по первости, но… Иван Сергеевич кое-что все же понял, было немного времени. Особенно после того, как нашли паразита.
– Где?
Макар смотрел на Васильева, но уже знал ответ.
– На шее, чуть выше плеч и уходит в затылок. Эта херовина управляет носителем, Макар. Это хуже вируса или инфекции.
– Пойдем ко всем.
– Макар…
Он мотнул головой, не желая слушать Васильева. Дед-то прав, да, только не про него такая правда.
– Пошли.
В столовой сидели все.
Пашка с Колей, Машка, Маша-старшая, уставший Иван Сергеевич, Жанна, Ашот. Сидели и ждали их.
Молча и не напряженно, нет. Обреченно.
Это было самым правильным словом, совершенно точным.
– Так… – Васильев, поправив ремень КС, встал у стола. – Я тут подумал…
– Сядь, Вася. – Иван Сергеевич глядел перед собой, на сцепленные пальцы своих худых рук. Сейчас он, последнее время все больше делающий анализы с замерами, стал собой: начальником экспедиции.
Иван Сергеевич поправил очки, глянул на Васильева:
– Сядь!
Макар удивленно посмотрел на начальника. Столько силы вдруг перекатилось в голосе самого спокойного и тихого обитателя станции, он и забыл, что никогда не спорил с Васильевым… Вот ведь.
Дед сел.
– Вот теперь слушайте все внимательно и пытайтесь понять. Я скажу первым, затем Ашот, а третьим пунктом общего экстренного собрания станции «Треугольник» будет решение вопроса о дальнейшей судьбе нашего теплоинженера, Юрия Семецкого. Все и все услышали, усвоили и разложили по полочкам? Павел, Николай?!
Макар посмотрел на молодежь… Молодежь. Лет-то уже сколько каждому, а не смогли почему-то повзрослеть, сами в себе родили непонятное не уходящее детство. Плохо.
– Юра заражен. – Иван Сергеевич как-то странно дернул в сторону головой, будто не веря себе. – Это не стоит обсуждать, дело тут ясное. Ситуация налицо, скажем так.
– Ты… – Жанна провела пальцами по лицу, слева. Странным дрожащим движением.
– Не перебивай. Юра заражен паразитическим организмом. Происхождение и природу организма мы понять не смогли. Предполагаем самое плохое.
Иван Сергеевич постучал пальцами по столу.
– Исходя из расположения и метода проникновения в организм его… его составных частей, мы с Ашотом пришли к очень плохому выводу. Паразит стремится контролировать носителя, подчиняя его себе через проникновение в головной и спинной мозг. Скорее всего, если судить по характеру повреждений Юры, паразит проникает через носоглотку, после чего прорастает в районе затылка. И именно оттуда распространяет себя в нервную систему и мозг.
– А зачем?
Маша посмотрела на сына, Павла.
– Чтобы выживать, Паша. Вспомни, мы учили этот раздел.
– Вы пытались… – Жанна повернулась к Ашоту. – Пытались что-то сделать?
– Да, – Ашот потер лицо, устало и вымученно. – Паразит начал убивать его, скорее всего, каким-то химическим соединением, токсином. Мгновенная гипертония, практически остановка дыхания. Вот и все. Сейчас Семецкий примотан по рукам и ногам к моему креслу, надеюсь, что так и не пришел в себя.
– И? – Жанна обвела всех взглядом.
– Мы должны убить его. – Васильев смотрел в стол. – Сжечь тело. Найти переносчика, напавшего на Юру, и уничтожить его. Потом проверить всю станцию и уничтожить все незнакомое. Дейст…
– Убить?!
Макар тонко воздохнул. Слова сказаны.
– Да, – Маша убрала прядь, выбившуюся из-под косынки. – И тут нечего рассуждать. Каждый из нас дорог остальным, но там не Юра.
– Вы сумасшедшие?! – Машка смотрела на свою взрослую тезку, переводила взгляд на мать, Деда, Ашота, Макара. – Макар!
– Я это сделаю.
За столом замолчали. А сам Макар, вдруг поняв сказанное, встал. Сказано – сделано, иначе решимость уйдет. Автомат с ним, так что все будет просто.
– Нет! – Жанна вскочила. – Нет!
– Жанна! – Ашот, морщась, попробовал обнять жену. Та отпихнула руки, ударила по лицу, по груди, еще и… разревелась.
Васильев тихо встал и скользнул к выходу, подзывая Макара. Все верно, все верно, надо идти.
Он остановился только перед медотсеком, оставленный Дедом, понимающе похлопавшим по плечу. Да, сейчас он войдет и…
– Твою мать!
Макар влетел вниз и застыл.
Кресло было пустое. Веревки, стягивающие Семецкого, болтались, обрезанные. Васильев, щурясь, крутился рядом, замер у левого подлокотника.
– У нас проблемы.
А то Макар не понял.
– Серьезные. Макар! – Дед встал. – Он разрезал веревки отсюда, задев пластик. И потом только убрал веревку с правой руки. Вот следы, как когтями провели. Смотри.
Макар присел, вглядываясь и… У них проблемы. У Семецкого двадцать лет не хватает пальцев на левой руке. А тут… а тут следы, как будто они целые. И отрастили себе чертовы когти.
– Пошли, Макар. Его надо найти. – Дед уставился на багровое пятно на стене. Макар, отвлекшись от разглядывания стула, проследил за взглядом Васильева. На металлической панели отчетливо виднелся кровавый отпечаток левой руки. Видимо, Семецкого качнуло в сторону и он оперся о стену, чуть сковырнув при этом металл. Ровно пять борозд, будто от когтей на картонной коробке. Вот только это совсем не картон. А две крайние борозды, на месте безымянного и мизинца, оказались в полтора раза длиннее среднего пальца.
Вдруг отросшие пальцы? Вдвое большей длины? Чертовщина какая-то! По хребту Макара пробежала стая совсем уж нехороших мурашек, всколыхнувших в голове муть сто лет назад виденных фильмов. Правда, за эти годы он встречал много непонятного, от двухголовых клуш, которые вдруг потеряли перья и обзавелись кожистыми крыльями и мехом, до белух, отрастивших себе длинную крокодилью пасть и короткие лапы-плавники чтобы выбираться на берег и хватать зазевавшихся лахтаков. Но это… Они переглянулись с Васильевым:
– Херово…
– Ашот, Паша, вы проверьте восточный проход, на всякий случай. Коля, бери фонарь и с нами. Иван Сергеевич, ты здесь за старшего. Маша – не препирайся.
Сейчас никто не спорил. Дед был лучшим, несмотря на возраст, самым опытным и умелым бойцом.
Идти по следу оказалось не сложно: Семецкий или тот, кто был вместо него, шел, хватаясь за стены и подволакивая ноги, оставляя босые отпечатки на запыленном полу. Но через несколько метров от медотсека ковылявшие из стороны в сторону следы исчезли.
– Он, блядь, что – взлетел или испарился?! – вспылил Дед, тыча дробовиком в царапины на полу. В дрожащем свете фонаря отпечатки с отчетливо расставленными пальцами тянулись вдоль стены и в какой-то момент просто обрывались посреди пустого места.
Макар, сжимая АК, резко присев, развернулся, тыча стволом в темноту перехода. Пусто. Волосы на загривке встали дыбом, отдавая неприятным покалыванием от ушей и до пальцев. Ощущение, что кто-то дышит в затылок, не исчезло.
– Проняло, пацаны? Накрутили себя? Не дрейфь. И главное, не палите сдуру, – прокряхтел Дед. – Берегите патроны.
– Ты погляди, Дед, дальше даже пыль на полу не тронута. Как так-то?! – Колька косился на следы с ощутимым страхом.
– Да хер бы его… Но раз эта падла, кто б это ни был, воздухом дышит и кровью стены пачкает, – он поморщился, – значит, и от пули дохнет.
– Думаешь?
– Надеюсь. Очень. Пальцы за просто так не отрастают.
Коля поводил сердито шипевшим фонарем, но куда там коптилке на моржовьем жиру против электрической галогеновой лампы – света едва хватало на пару метров. Макар засопел, задумался:
– Это, Дед, а может завести генератор и камеры включить? Ну, помнишь, как с норвегами.
– Так он же и разобрал систему, изобретатель хренов.
– Семецкий?
– Ну. Херь какую-то собирал, на полупроводниках. Лучше бы они его тогда… сейчас не пришлось бы гада ловить.
«Что-то Васильев совсем раскряхтелся», – подумал Макар, в нерешительности топчась на месте. Идти дальше не хотелось, совсем. Зрение, будь оно не ладно, улавливало только цветные пятна и блики от еле живого фонаря. Макар кивнул на него Кольке, тот тряхнул, чтобы топленое сало смочило фитиль, огонь полыхнул яркой вспышкой, на мгновение осветив потолок.
– Твою-та мать… – Васильев наклонил свой фонарь, тут же ставший плеваться искрами, чтобы подсветить потолок: на выгнутых аркой панелях отчетливо виднелись полосы, по пять штук слева и справа, от рук и ног. Семецкий, подпрыгнув на месте и закогтившись под потолком, прополз дальше по коридору.
Через три метра на полу снова оказались следы. Тут же лежала вырванная из стены панель с остатками колючих волокон утеплителя, наверняка не выдержавшая веса – кого, человека? Люди по стенам не ползают.
Следы больше не петляли вдоль стенки, а шли ровной цепочкой. Макар не шел, он крался. Аккуратно переставляя ноги, сам не зная почему. Он инстинктивно не хотел спугнуть того, за кем они с Васильевым охотились. Не всполошить, застать внезапно и… Сможет ли выстрелить? Лишь бы Колька все повторял в точности и не спугнул.
Паразиты, отросшие когти, отросшие пальцы – в такое не верилось. В бронированных моржей-строителей, в слепых песцов, прекрасно обходившихся без глаз, во всякую погань вроде хищного мха, питавшегося леммингами, верилось, все это было реальностью: страшной, пугающей до ночных кошмаров и поноса от испуга. Но Юра, столько лет спасавший их своими мозгами и руками от холода и голода, изобретавший из говна и палок все то, что помогало выжить. Это был их Юра Семецкий!
Внутри боролись привязанность к человеку, ставшему практически родным, и въевшаяся в кожу вместе с грязью, потом и жиром истина: лучше отрезать загнивший палец, но сохранить руку и выжить. Он, Макар Северов, несет ответственность за семью. Он должен их защищать, даже ценой жизни одного. Жестоко? Цинично? Да уж как есть.
Коридор закончился промежуточной дверью. Модульная конструкция предусматривала деление всего комплекса на отсеки, герметезируемые в любой момент, как подводная лодка. Штурвал был отвинчен, а тяжелая гермодверь исцарапана когтями явно превосходившими по крепости металл. Макар, держа дверь под прицелом, подошел вплотную, потрогал глубокие борозды, оглянулся на Деда. Васильев, взяв дробовик наизготовку, кивнул.
Макар рванул дверь на себя и отскочил в сторону, готовый стрелять. Но в проеме было пусто. Весь коридор оказался заставлен ящиками и контейнерами с давно забытым барахлом. Ощутимо тянуло холодом и вязкой, незнакомой вонью.
Следы были и здесь, тут Семецкий то шел по прямой, то скакал по верхам ящиков. Зачем? Да кто его знает. Штабель из шатких контейнеров, когда-то составленных здесь, сейчас перегородил угловатой горой весь коридор.
– Сука.
– Станем разбирать? – спросил Макар.
– Ну его. Полезем поверху. Я первый.
И кряхтя стал карабкаться, с трудом перебирая артритными руками-ногами. За завалом холод ощущался намного сильнее. Пыль, за два десятка лет слежавшаяся толстым слоем, сейчас быстро покрывалась щупальцами изморози. Тонко посвистывал сквозняк, под ногами хрустело содержимое разбитых ящиков.
– Так… – Дед встал на той стороне и нахмурился.
– Чего? – Колька непонимающе уставился на него, уже готовясь перелезть.
– Раздвигайте… Мало ли чего и как, но назад надо отступать без проблем.
– Вот ты, Дед… – Макар вздохнул. И принялся за работу, очищая проход.
Времени заняло порядочно, но они справились и уже скоро шли дальше, теперь наплевав на предосторожности. Чего таиться, когда грохотали, да?
Шедший впереди Васильев вдруг вскинул зажатый кулак. Макар замер, держа темный проем коридора под прицелом. Дед махнул подзывая к себе.
– Слушай, – прошипел Васильев, тыча пальцем вперед. Видел, может быть, Макар плохо, что есть то есть. Со слухом проблем не было, он слышал. Через свист ворвавшегося в коридор ветерка, шелест этикетки с ближайшего ящика, колышущейся на сквозняке, различалось едва слышное урчание.
Они крались вдоль ящиков, приближаясь к источнику звука. Макар как ни старался идти бесшумно, казалось, грохотал при каждом шаге. Вдруг его захлестнул адреналин, руки заходили ходуном а в месте с ними и ствол автомата, сердце застучало в ушах барабаном. Так не было уже давно. Даже при охоте на страшного и огромного умку, жравшего бронированных клыкачей, как лемминг ягоду. Медведь был страшным, но понятным. Да, он крадется, да, нападает почти бесшумно и запросто оторвет ударом лапы голову. Но это все же медведь. А невидимая тварь-Семецкий урчал где-то впереди, прикрывшись ящиками.
Вонь, принесенная сквозняком, пугала не меньше звуков. Вот что он там делает?
Дед дошел до края штабеля, направляя ствол КСа в сторону едва подсвеченного проема. Дверь открыта? Луч фонаря Кольки пополз туда.
Макар подкрался ближе. Под ногой пискнуло и зашипело, рука Макара дрогнула, рванула на звук, судорогой стянуло палец, лежавший на спусковом крючке. Он еле сдержался, чтобы не выстрелить.
«Лемминги, чтоб вас!» – про себя ругался Макар. Вытер проступивший пот на лбу.
С громким визгом тень метнулась в проеме. Что-то рычащее ударило в ногу, вцепилось в штанину. Вскрикнув от неожиданности, Макар изо-всех сил нажал на спуск, но выстрела не произошло.
– Макар! – крик Деда взорвал тишину.
Его ударило в грудь, Макар, потеряв равновесие, завалился на спину, все еще отчаянно давя на стальной крючок, но автомат молчал. Громко хрустнуло, с глухим «бум» врезавшись в стену.
– Твою песцовую мать, – яростно рычал Дед, протягивая руку Макару и помогая подняться. – Жив, Аника-воин?
– Вроде.
– Песец это… Был.
Макар, поднявшись с грязного пола, сначала опасливо потрогал кучу зубов, меха и торчавших наружу костей, лежавшую у стены. Это его Васильев, видать, прикладом в прыжке поймал.
– Че не стрелял-то? Хотя, хорошо, что не стрелял.
Макар осмотрел свой АК под недовольное ворчание Деда, обтиравшего кровь с приклада:
– Бал-да. Скоро под сраку лет, а с предохранителя снимать… Тьху!
Макара одновременно колотило от холода и палило жаром: он забыл снять оружие с предохранителя! А если б это оказался не песец?
– Снял? Дебила кусок. Патрон-то дослал? Пошли смотреть, че эта меховая падла там жрала.
Колька вдруг хохотнул, явно нервно, заработав подзатыльник от Деда. Сразу за ящиками оказалось свободное от барахла пространство, метра два-три. Дверь, старая и никогда не открывавшаяся до этого, была приоткрыта. Сквозь узкую щель тянуло холодом, намораживая на пороге ледяную корку и время от времени сыпля снежинками.
– Эта падла дверь вскрыла.
– Семецкий?
– Ну не песец же! – взорвался Васильев. – В говно не вляпайся, Чингачгук.
Макар на это бухтение внимания не обращал. Здоровенная, растекшаяся, но успевшая подмерзнуть куча под самой дверью, бывшая источником странного запаха в коридоре, беспокоила больше. В куче при свете сумерек, пробивавшемся из-за двери, что-то поблескивало.
– Дед, погляди.
– Чего там эдакого? Семецкий нам под дверью насрал.
– Да не бухти, дверь приоткрой, света мало. Блестит.
– Ну-ка, – Васильев отломил доску от ящика и стал ковыряться в куче, которую успел подгрызть песец. Макар скривился, держа, впрочем дверь под прицелом.
– Ага.
– Что это, Дед?
– Ну-у… я не врач, конечно, но вот этот шипастый шарик с клушье яйцо, почечный камень.
– А это получается… – обомлел Макар, успевая смотреть и на дверь и на кучу.
– Ну да. Это, парень, зубы. Пломбы из амальгамы, потому и блестят. Отрастил Юра пальцы, избавился от болей в почках и, видимо, сменил зубы с дырявых на новые.
– Так же не бывает, Дед!
– Дерьмо с тобой не согласно, – вздохнул Васильев, поднимаясь с колена и с тоской глядя на улицу, откуда поддавала начинавшаяся вьюга.

Глава двенадцатая

– Так! – Васильев, подняв КС, слушал тишину. Которой не было.
Капала наледь стен и потолка, подтаявшая от тепла, которое проникло из станции через открытые Семецким двери. Пищали вездесущие лемминги, никогда не спящие и вечно ищущие еду, набежавшие сразу, как только запахи Треугольника вышли наружу. Потрескивали фитили фонарей, а Колька, точно заболевший, шмурыгал забитым носом.
– Сука… – Васильев сплюнул. – Назад, быстро и осторожно. Макар, закрой вход.
Заскрипел протестующий винт, не желавший подчиняться человеку. Макар пробовал несколько раз, но не выходило. Семецкий, став иным, сумел сорвать резьбу, почти прикипевшую и не дающую запереть дверь с уплотнителями.
– Подтащите тяжелое и придавите ее, – дед сопел, злясь. – И за мной. Я на станцию, боюсь за…
Он не закончил, да оно и так понятно. Ашот и Паша ушли в соседнее крыло, а Иван Сергеевич остался с женщинами. Боец из него так себе, как и охотник. Надо возвращаться.
Дед развернулся к основному модулю. Сделал первый шаг.
Вопль долетел искаженно, но ощутимо. Дикий крик боли и ужаса. Как кричали молоденькие тюлени под колотушкой неумелого Макара двадцать лет назад. Безысходно и жутко плача из-за ломающихся костей, рвущихся внутренностей и страха. Стрельба накатила позже, беспорядочная и суматошная.
– Пашка! – Коля дернулся, бросив ухваченную часть вездеходного дизеля, аккуратно сложенного в коридоре совсем недавно.
– Стоять! – рявкнул Дед. – Заканчивайте.
И побежал туда сам, без света, один.
Никогда Макар не работал так быстро, ни разу. Железяки, накиданные одна на другую, придавили друг друга, вроде бы надежно удерживая дверь. Он глянул на них, надеясь, что выдержат, в случае чего. И понесся за Колькой, уже мелькавшим фонарем в нескольких метрах впереди.
Чертов пацан спешил к брату, а Макар только и знал, что спотыкался о так и не выброшенный хлам. Херово зрение подводило хуже некуда, мелькающее рыжее пятно впереди мутнело и удалялось.
В Кольку он почти влетел, едва успев притормозить. Вскинул АК, нутром чуя что-то нехорошее. Оставалось пройти еще полкоридора, в этом месте особенно густо заставленного вещами. Запасные кровати, стулья, несколько столов, верстак, пластиковые ящики с заготовленными шкурами. А Колька стоял столбом, трясясь мелкой дрожью. Да что же такое?
Он понял быстро, чуть отступив и дернув пацана на себя. Вот так, значит?
Дверь впереди оказалась закрыта. И вряд ли это сделал Дед. И хорошо, если он сам не лежит уже где-то здесь, со свернутой шеей, булькая кровью из вскрытого когтями-зубами горла. Хитрая сволочь обыграла их, зашла за спину, а они попались.
Рыжий свет фонаря прыгал, хватался за темные угловатые силуэты, нырял во мрак, порождая новые тени, разбегающиеся в стороны. Колька, стуча зубами, тянул из-за пояса пистолет. «Ярыгин» цеплялся за сбитую кухлянку, не шел.
– Спокойно, – шепнул Макар. – Встань за мной и отступи вбок.
Сердце бухало, разгоняло морозную тревогу из живота по всему телу. Но ему нельзя бояться, с ним пацан, пусть и помогавший расправиться с моржами, но ни разу не ходивший на взрослого умку, ни разу не бродивший ночью по острову, выслеживая наглых песцов, лезущих к продуктам. А ночь здесь иногда очень уж страшная. Так что, Макар, не следует сейчас трусить, даже если страшно так, что в штаны наделать можно. Это все потом.
– Может, с той стороны закрыли? – совсем слабо шепнул Колька.
Макар покачал головой. Это вряд ли, тоненькая полоска света, если совсем напрячь зрение, все же есть. Чего ж ты ждешь, сволочь, ты же специально это сделал… сделала?!
Откуда-то из темноты скрипнуло. Твердо и мерзко, по металлу. Так, тут не ошибешься, как будто стружка с панелей снимается. И еще раз, теперь уже явственно, длинным скользящим звуком, идущим к ним. Макар вдохнул, замер, приложив приклад к плечу.
Выводишь из себя, зараза? Хочешь, чтобы стрелять начал? Да хуюшки, не дождешься.
Одно Макар вдруг понял сразу. Паразит это или нет, но он точно помнит про опасность железной штуки в руках Макара. И про запас патронов.
– Братишка… – Макар старался говорить спокойно. – Не нужно оно нам.
В ответ пришел еще один скрип, теперь уже с другой стороны. И странное горловое квохтанье, смахивающее на смешок.
– Юра, не нужно. Мы же свои.
Мелькнуло темное и низкое, закрыв полоску света. Фонарь дернулся следом, но не успел, упершись в круглую пирамиду покрышек.
Макар отступил, чуя, как давят со всех сторон ящики с кожами, составленные друг на друга. Не развернешься, если вдруг что… немного назад, еще немного. Стоп!
Все продумано и хитро. Семецкий, подчиняясь своему чудовищному господину, сделал свое дело. Выждал где-то, пробрался следом и даже пропустил Деда, закрыв дверь перед Макаром с Колькой. Хищники умеют атаковать умно, с хитринкой, с выдумкой. Вот как сейчас бывший человек подкрадывается к своей недавней семье.
Скр-р-р-р… Опять.
Ближе?
Пискнуло сбоку, Макар шарахнулся в сторону. Влажно хлюпнуло, хрустнуло, пискнуло сильнее. Забежавший лемминг нашел свою судьбу.
Дах!
Ящики разлетелись в стороны, выпустив сгусток темноты, поразительно быстро оказавшийся рядом. Колька тонко взвизгнул, дернулся, потянув свет в сторону. Макар нажал на спуск, стараясь успеть. АК грохнул, еще раз, стреляя одиночными. Вспышки выхватили что-то странно блестящее, толстое, обвивающее руку, с настоящими когтями.
Макар успел отшатнуться, ударил стволом вперед.
Скрежетнуло, он ударил прикладом, целясь в молча атакующее нечто. Над ухом грохнуло, мазнуло обжигающим, Колькина пуля сочно чавкнула, попав куда-то в живое. Мимо лица, резанув по щеке, прошелся второй удар. Если бы не выстрел из-за спины, вспорол бы трахею, как пить дать.
Макар перекатился в сторону, сбивая Кольку и откидываясь назад, стараясь не попасть под удар падающих сверху когтей. Рыжие отблески мазнули по ним, по бледному вытянутому лицу не-Семецкого, совершенно не похожего на человека. Автомат дробно ударил, подчиняясь пальцам, еще раз, еще. Пули нашли цель, выбили кусок плоти с костью, разнеся скулу. Семецкий ухнул, прыжком отскочив в сторону, на ящики, с них, очень быстро, на покрышки.
Осталось восемь, восемь патронов, подсказывал счет в голове. А эта сволочь прыгает и прыгает, как ни в чем не бывало. Макар отползал назад, стараясь не пропустить атаку, целился в мельтешащее быстрое тело, плевать хотевшее на собственную кровь, разбрызганную по стенам.
Где падла? Где?!
Черный раскоряченный паук уже даже не на пирамиде из резины. Сволочь, выгнувшись непонятным образом, почти ползет по стене вверх… Вверх?
– Вверх, Колька!
Фонарь дрогнул, качнулся влево-вправо и нашел, нашел нужное!
Семецкий полз по потолку, раскинув руки-ноги в стороны, с невозможно для человека длинными пальцами, заканчивающимися костяными крюками. Не особо напрягаясь, вбивал их в металл, зависая на мгновение и двигаясь дальше. Отступая к двери.
Макар, встав на колено, прицелился, пытаясь уловить странный ритм, навязываемый Семецким. Восемь патронов, восемь! Для тебя, братишка, чтобы подарить покой.
Три пули ушли в молоко, две попали в цель, влажно разбросав кровь из плеча по потолку. Семецкий, клокотнув рыком, вывернулся, гибко ушел вниз. Макар вскочил, понимая, что может не успеть. Колька опередил. Грохнул с «ярыгина», прямо во втягивающееся ящерицей тело, втягивающееся в приоткрытую дверь, уползающее на стену.
Семецкий взвыл, сорвавшись вниз в последний момент. Макар уже бежал туда, помня про три, всего три выстрела. Выпрыгнул в проем, видя, как полоска блестящей крови уходит дальше по короткому переходу, к основному блоку. Почуял успех, чуть не рассмеявшись от радости, и замер.
– Жанна!
Как, зачем, почему она здесь?!
Колька, выскочивший следом, замер. Поднял пистолет, блестя потом, заливающим лицо, и стоял столбом, вросший в пол. Черт, черт…
Светильники, зажженные, когда они шли сюда, горели ровно, закрытые колпаками. Пусть на них хватало нагара, но рыжие огоньки выхватывали все необходимое. Макар, скрипя зубами от злости, старался не дернуться лишний раз.
Жанна стояла в проходе, застыв и косясь на Семецкого, закрывающегося ею. На Семецкого, белеющего голым телом, с наростами на груди и боках, с очень темными и сильно выступающими венами, сгорбившегося и слишком длинношеего. А еще у него совершенно не осталось волос и лицо, еще напоминающее человеческое, казалось молодым. Каким Макар запомнил его тогда, в первый раз увидев. И Жанна, дура Жанна, почему-то оказавшаяся здесь, смотрела на него же, прижав одну руку к губам, а второй… А второй почти дотронувшись до лица. Ставшего резким, вытянувшимся, с выступающими заострившимися костями, почти прорвавшими кожу.
– Юра… – Жанна всхлипнула. – Это же я, Юрочка… Жанна, это я…
– Нет, – шепнул Макар. – Отойди.
Она не успела. Левая рука, недавно почти беспалая, сейчас украшенная пятиконечной убийственной граблей, ударила снизу вверх, рассекая Жанну от паха до ребер. А существо смотрело в ее глаза. Колька с Макаром выстрелили одновременно, растратив все оставшиеся заряды, размолотив голову Семецкого в труху.
И все же, когда Макар оказался рядом, пришлось достать колотушку и добавить, размазывая мозг и осколки кости по полу. До конца, чтобы точно не встал.
Жанна, плавающая в собственной крови, умерла на руках Кольки, когда Макар повернулся к ним. Хрипнула что-то, дернулась, надув блестяще-темный пузырь в краешке рта. И все.
Колька заплакал. Громко, навзрыд. Макар, перекинув АК за спину, забрал у него Жанну, наплевав на кровь, пошел в основной модуль. Где так же громко, навзрыд, плакал кто-то из мужиков.
Мужиков?! Макар почти вбежал внутрь модуля, всей кожей ощущая выстрелившую беду. И не ошибся, на свое горе.
Иван Сергеевич, стоя на коленях, плакал. Пашка сидел рядом, зажимая плечо, обхваченное серыми от старости бинтами и трясся, всхлипывая.
– Мам? Мам!
Колька, оттолкнув Макара, бросился вперед. К Маше, лежавшей на полу, в луже крови. И хрипло хватающей ртом воздух, глядя на детей невидящими глазами.
– Маша! Маша! – Иван Сергеевич гладил ее по голове, лицу, плакал и размазывал по себе кровь. – Ашот! Ашот!
А что Ашот? Он только и смог, что попробовать напихать бинтов, сдерживая вытекающую кровь, и отойти. Еще не видя Макара, застывшего неподалеку.
– Бесполезно, – Ашот вытер лицо багровыми руками. – Осталось немного. Сука… Сука!!!
И шарахнул кулачищем по стене.
Колька заплакал снова, захлебываясь и надув пузырь из соплей на носу, держа Машину руку в своей. Держал крепко, стараясь не отпускать, но пальцы той, расслабившись, все выскальзывали и выскальзывали. Она что-то хрипела, что-то хотела сказать, плевалась густой темной кровью, смешавшейся со светлой, уже не бьющей, а текущей из вскрытых сосудов.
– Маша! – Иван Сергеевич трясся, прижимая ее сильнее. – Машенька…
Пашка, глядя на лицо матери совершенно как ребенок, ждущий чуда на Новый год, подполз ближе, смотрел-смотрел-смотрел. Маша смогла повернуть к нему голову, шевельнуть губами, тут же покрывшимися лопающимися мелкими красными пузырьками, шевельнула, попробовала сказать и… И все.
Жизнь мимолетней любой игрушки ветра, вроде перышка, листвы или паутины. Следи – не следи, пропустишь, не заметишь, как те унесутся куда-то далеко, все дальше и дальше. Жизнь еще скоротечнее, особенно в последние мгновения. Раз, и нету. Просто нет человека, вот только улыбающегося, ругающегося, радующегося… просто нет.
Макар сел на пол, так и держа удивительно легкую Жанну в руках. Прикусил губу, чтобы не взвыть волком, горюя и выпуская бьющуюся внутри такую страшную боль. Ох, как же так!
Ашот, прислонившийся к стене, шагнул к нему, глядя на свою жену в руках Макара. Замер, странно блестя глазами и прижав ладонь к шее. Макар встретился с ним глазами, качнул головой. Врач, тяжело шагая, опустился рядом, погладил Жанну по рыжим волосам.
– Мама… – Машка, поскуливая, почти подползла к ним. – Мама…
Макар передал Жанну ее мужу и встал, опершись на АК. Дед стоял у закрытого прохода к восточному блоку и коридору.
– Не понимаю, как она туда попала. – Васильев жевал пегие от седины усы. – Мы же были в столовой.
Макар поднял голову, уставившись на потолок. И кивнул туда.
– Твою мать, сука! – рявкнул Васильев. – Да что же такое с нами творится?!
Следы оказались почти незаметными. Не такими глубокими и сильными, как после Семецкого, странно округлые, в несколько точек и почти незаметные.
– Как на присосках прошел, гад! – Васильев зажмурился.
– Я же закрывал оранжерею, – Макар покачал головой, – штурвал закручивал.
– Ну да, верю. А они вот вспомнить не могут, как открывали, если открывали. Зашли, начали осматриваться, и вот, получите.
– Маша как там оказалась?
Васильев зло сплюнул.
– Как-как, каком кверху. Мужу сказала с девками остаться, сама пошла за сыном следить, Ашоту не доверяла. А паскуда выскочила из-за компоста, Ашота в стену приложила, кинулась на Пашку. А тут Маша, ну и, сам понимаешь, как дальше. Она же мать, подскочила с багром, чтобы не попасть в сына, сволочь ее и употребила со всем старанием. Вроде сумела попасть по паскуде. А толку?
– Она умеет открывать двери, наши двери с штурвалами?
Васильев кивнул.
– Слушай, а где Семецкий-то?
Макар пожал плечами.
– Убил.
Дед положил ладонь ему на плечо, сжал, приобнял.
– Ты как?
– Нормально. Это был не Юра. Жанна там зачем-то появилась, я и не смог в него последние засадить.
Васильев прижался к уху, зашептал:
– Ты-то не виноват, не береди душу. Жанна с Юрой даже тут шуры-муры крутила, зачем, вообще непонятно. Игралась, все ей чувств не хватало, что ли. Я видел, да молчал, так что моя вина, дурака старого, не предупредил тебя заранее, уж прости.
Ашот, вытирая слезы, сами по себе бегущие по лицу, все прижимал к себе жену. Макар кивнул на кровь у воротника и на груди:
– Ты целый?
Ашот кивнул:
– Не моя.
– Какая она, Ашот?
Васильев подошел к ним, встал и старался смотреть в сторону. Переживал, но дело прежде всего, пока они еще целые… те, кто остался.
– Ашот?!
– Я слышу. Подожди.
– Хорошо.
Макар потянул Деда за рукав.
– Что?
– Семецкого мы положили. Валяется там.
– Молодцы.
– Глупость какая-то, не понимаю.
– Что именно?
Васильев недоуменно смотрел на Макара.
– Она рвалась внутрь, раз Семецкий ее пустил, так?
– Да.
– А для чего? Нас убить всех?
– Да кто ее знает. – Васильев пожевал губами. – Семецкого она заразила, так? Через…
Дед кашлянул и двинулся к Ивану Сергеевичу. Тот как-то сразу почувствовал его, поднял глаза и прикрыл собой Машу.
– Не подходи, Вася.
– Тихо, тихо… – Васильев остановился на расстоянии, не опуская КС. – Вань, надо ее осмотреть.
– Ты дурак? – Иван Сергеевич скрипнул зубами. – Что осматривать? Она мертва, Вася. И все.
– Вань, я все понимаю.
– Не подходи! – взвизгнул Иван Сергеевич. – Ты должен отвечать за безопасность членов экспедиции, ты, офицер безопасности! Ты присягу давал и под приказом расписывался! Она мертвая, ты живой! Не подходи.
Макар, неожиданно понимая все опасения Васильева, постарался незаметно обойти оставшуюся часть семьи сзади. На всякий случай, хотя куда уж дурнее заниматься исследованием мертвого тела, когда проблема находится где-то здесь. Проблема для живых.
Вот они сидят, его семья, трое мужиков, молодые и старый, потерявшие самого дорого человека, блин. Макар сглотнул, ощутив желание заплакать, как тогда, в детстве. Это же Маша, та самая, что заменила каждому кого-то любимого из прошлой доброй жизни. Маму, тетю, бабушку, девушку, всем помаленьку, по чуть-чуть, дарила свое тепло и заботу и вот, что от нее осталось?
Оболочка. Пустая и холодная. Макару была видна рука, правый глаз, наполовину закрытый волосами. Глаз, безжизненный, смотрящий своим темным провалом.
Темным?
У Маши голубые глаза. Были.
Макар открыл рот и опустил глаза, уставившись на ее руку. Только она уже была не ее. И…
– Маша?
Иван Сергеевич, замерший с прямой спиной, шевельнулся. Васильев начал поворачиваться к нему. Маша ударила первой, рванув зубами за шею своего бывшего мужа.
Вцепилась зубами, подавшимися с хрустом вперед, прокусила кожу, мясо, сосуды, вгрызлась почти за ухом, рванув вниз и вбок. Кровь ударила ей в лицо, а она уже била рукой вбок, стараясь попасть по детям, откатившимся в сторону.
Машка закричала, бросилась к выходу в южный проход, ближайший к ней, закрутила штурвал.
Маша, неловко кувыркнувшись вбок, вдруг выгнулась по-кошачьи, прижала к себе хрипящего и булькающего Ивана Сергеевича, боком-боком потянула за собой. Невозможно вжимаясь в пол – прикрывалась убитым ею мужем. От Васильева, замершего и смотрящего, как она двигается назад и вбок, точно между стволом КС и Макаром.
Близнецы, белые как мука, отступали по стеночке, двигаясь к скрипнувшей двери, открытой Машкой.
Ашот замер, смотря на Машу. Не на Жанну, на Машу.
Макар потянул из петли колотушку, понимая – удар будет только один.
Маша закричала, сильно, истошно, дико. Взмыла в воздух, почти ударившись головой о комингс и тут же отлетела назад, почти на два метра, разбрызгивая кровь из разорванного рта.
Васильев развернулся к ней, вскидывая КС.
Макар мягко шагнул вперед, перенес вес на правую ногу и ударил, как бил моржей, быстро, не давая оглянуться. Только бы не видеть лица, только бы не запомнить ее такой, только бы не…
Дубинка не подвела. Тело тоже. Голова глухо кракнула, трескаясь. Макар добавил еще раз, еще, бил, как сваи вколачивал, перехватив двумя руками. Наверняка, чтобы больше не смогла встать, чтобы не потянулась к нему мертвыми руками, недавно теплыми, умелыми и заботливыми.
КС не стрелял, почему? Макар выпрямился, подхватив «ярыгин» Ивана Сергеевича, вскинул его, поворачиваясь к новой крови. И замер.
Тварь явно была очень умной. Выбралась из восточного коридора, смогла как-то попасть в южный, то ли все же оторвав где-то листы, то ли выдрала там дверь, если запор все же проржавел. Тварь была умной, и не только из-за этого. Она родилась человеком. Это Макар понял сразу.
Пашка с Колькой, замерев, стояли перед ней, лицом к Васильеву. Под ногами, бледная, с закатившимися глазами, лежала Машка. Тварь, положив руки на плечи пацанов, почти ласково подпирала их подбородки большими пальцами. С очень большими когтями, упирающимися в шеи. Вот тебе и стреляй тут.
Высокая, может, чуть ниже Ашота, не понять. Тварь сутулилась, скрывая башку, маячившую за пацанами. Как такое возможно? Макар, не веря себе, смотрел на нее, пытаясь понять – а не глупа ли затея с попыткой добраться до Большой земли? А если она оттуда, а если это его отец, например, или кто-то из той своры, что травила Макара?
Кожа стала чем-то вроде шкуры, пусть и не покрытой мехом. Казалась толстой, гладкой и блестящей, как у тюленей, лениво переливаясь бликами. Темная, серовато-зеленая, со вздувающимися желваками мускулов и чего-то еще, смахивающего больше всего на шланги для двигателя, идущие местами даже над кожей, выходя из нее и прячась в плотные вытянутые мешки.
Голову прикрывала маска. Да-да, именно маска, пусть и сделанная хуже, чем двухгодовалый ребенок нарисовал бы. Капюшон из куска более темной кожи, кости и выходящие из выпуклой верхней части моржовьи бивни, висящие вниз. У подбородка, вытянувшись вперед, торчала клыками вперед медвежья челюсть, спрятанная наполовину в маску. Шнуры, утягивающие все это хозяйство, болтались бахромой, совсем как живые, и неритмично подергивались.
И глаза, смотрящие в прорези, затянутые темным рыбьим пузырем, острые глаза, почти не сохранившие человеческого. Но почти – не значит совсем.
Тварь выдыхала пар, разлетающийся облачком, дышала раза в два реже самого Макара. Темнела своим тощим и сильным телом за близнецами, приседая и не давая даже шанса стрельнуть.
Патовая ситуация, мать ее.
Но разрешить ее все же надо. Обязательно. Пока Жанна не поднимется, блядь! Макар косился на Ашота, застывшего и смотрящего перед собой. И не мог ничего сказать, боясь спугнуть это страшилище, все выдыхающее и выдыхающее парок. Что же делать-то?
Тварь заквохтала, коротко, подряд и явно смеясь.
– Парни… – Васильев чуть сдвинулся. – Вы уж простите, если что.
Тварь забулькала, спрятавшись за пацанами, отступила назад, потянула их за собой. Дед ногой отправил Макару «Вепря», брошенного Ашотом у кухонной стойки. Он поднял его, не убирая пистолета, нацеленного на пришельца.
– Коля, – Васильев смотрел на пацанов, блестя глазом. – Ты…
– Ай!
– Ай!
Тварь оттолкнула их в разные стороны, целясь в Деда с Макаром. И оттолкнула не просто так, кровь сигнализировала об этом лучше некуда. Тварь ударила обоих в затылки, грубо, пусть и не смертельно. Только вот Макар прекрасно помнил, чем заканчиваются ее удары.
КС грохнул чуть раньше, чем тварь втянула себя в коридор за спиной. Но паскуда успела рвануть дверь, закрываясь металлом от летящей картечи. Хотя и рыкнула, глухо и болезненно, скрываясь в темноте.
– Падла! – рявкнул Дед. – Ашот, ко мне!
Макар замер у двери, подняв «вепрь». Дробь против сволочи хороша, остановит все же. А не просто нашинкует, как Семецкого. Пацаны вот только, что с ними?
– Проверь их с Жанной! – Дед всхлипнул, раздираемый сознанием опасности и желанием чуда. – Если в крови что есть – убей и сожги. На улице. Только свяжи сперва. За нами – чтобы ни шагу, ни шагу! Ашот!
Врач кивнул, выходя из своей летаргии.
Дед хлопнул его по плечу и кивнул Макару:
– Пойдем, сынок, убьем эту падлу.
Макар кивнул. Ничего им больше не осталось. Ничего. Все, мир Макара кончился, за один день. Был и исчез, совсем, захлебнувшись в собственной крови, ставшей чем-то большим, чем просто кровь людей. Что они могли? Верно, убить паскуду и уплыть с острова, может, навстречу смерти, может, к чему-то лучшему.
Сейчас важнее всего – просто убить.
Они и пошли это делать.
Только не сразу, а взяв с собой все возможное, от всего собранного оружия с боеприпасами, оставив Ащоту АК с последними полутора магазинами патронов. Прихватив с собой пожарный топор с щита, ухватистое, Макару по руке, копье, два фонаря, залитых под завязку горючим, с тут же сделанными фитилями.
– Жанна не ожила. – Васильев кивнул на спеленатое тело. – Ее Семецкий же убил?
– Да.
– Значит, и Иван Сергеевич не встанет теперь. Только эта сволочь что-то впрыскивает такое, что работает. Сука!
Васильев с Макаром проверили все входы в основной модуль, закрутив и поставив стопоры. Тварь умная? Хорошо, пусть поковыряется, если захочет как-то внутрь попасть. Помочь ей теперь некому.
– Ты посмотри, вот мразь где! – Дед сплюнул, выхватил лучом дальний конец коридора, где прятался пришелец. Там зияла темнота открытой двери. – Специально сделал, вот специально. А ты, Макар, прикрой-ка меня.
Что?
Запасливый и хитрый Васильев, как всегда, удивлял. Если он сел и делает хитрую растяжку из где-то взятых мотка лески и двух гранат, то гранаты наверняка рабочие. И плетенку эту тварь, какая бы гибкая ни была, не обойдет, не выйдет.
– Поражаюсь моральным устоям молодежи, – Дед откусил лишний конец лески, – ржет стоит над чем-то. У него только что тут всех покрошили, а он ржет.
– Ты где все богатство прятал, куркуль? – поинтересовался Макар. – И чего там еще есть, в самом последнем секрете Родины на станции?
– Нету там ни хрена, – Дед, закончив дело, распрямился. – Закончились у меня сюрпризы с подарками. Вот что есть, с тем и будем окучивать говно это.
– Окучим. Я ей кишки за Машу выпущу.
– Ну-ну, – Дед хмыкнул, – пойдем, Рэмбо.
Холодно. Тут было холодно. Надетая парка так и просила накинуть капюшон, но Макар только замотал голову подхваченным полотенцем, не найдя своей собственной шапчонки. Тепло уходило со станции, так же, как ушли почти все ее обитатели: быстро, неотвратимо и жутко. Как сама жизнь. Помещения высасывали остатки тепла, превращаясь в странно переливающуюся изморозью, тут же становящуюся ледком, могилу. Да, именно могилу, больше станция ничем не являлась. Треугольник закончился.
Дед кивнул на стену, подсветив своим фонарем. Во как!
По стене шли длинные царапины от ее когтей. Тварь играла, звала за собой, стараясь разозлить людей. Умная сволочь, куда умнее, чем было им нужно. Такую придется брать с риском, зная, чем заканчиваются ее удары и в кого превращаются люди после них.
Васильев усмехнулся, как будто прочитав мысли. А Макар вдруг понял одну простую вещь: наверное, кто-то поступил бы иначе. Кто-то загрузил бы, как смог, катер, карауля подходы, и удрал. А они вот решили перед этим угробить гниду, убившую их семью. Ну не дураки ли, если подумать о том, что мертвых не вернешь. А если и вернутся, то это уже не их мертвые, это чудовища.
Тварь оставила след и по полу, передвигаясь широкими шагами, окропила пол темной кровью, уже подмерзшей. Но Макару не верилось в легкость выслеживания. Совсем не верилось, как-то странно это, учитывая, насколько паскуда их с Дедом переиграла. На пять человеческих душ, забранных полностью, и три, что еще могут остаться собой. Счет в ее пользу, и вот эти следы… хитрость, не иначе.
Дед явно ощущал то же самое, остановившись и следя взглядом за тонкой дорожкой капель, тянущихся к выходу. И что делать? Макар вдруг уловил, как бы плохо ни видел в этой полутьме, движения пальцев левой руки Васильева, той, что держала фонарь. Зачем он тычет пальцем вниз, снова и снова? Да что такое то?
Дед хочет закрыть фонари. Одновременно, вон, показывает, как может, что на раз-два-три. Чертовщина какая-то, нет? И тут Макар понял. Дед хотел выманить тварь на них, дав ей возможность воспользоваться неожиданной темнотой. Не сможет же удержаться, это не человек, зверь, в темноте ему все удобнее. А все эти черные точки, убегающие дальше, и впрямь просто ловушка. Тварь сейчас где-то рядом, совсем близко, вернулась, наверное, по потолку и засела где-то за сваленным хламом.
На раз-два-три? Макар кивнул, сделав шаг вперед. И еще один, показывая, что хочет пойти первым, прикрывая старика. Раз… два… три…
Заслонки щелкнули, опустившись, оставляя еле уловимые точки горящего внутри жира. Макар тут же присел, ожидая грохота и все же стараясь услышать хотя бы что-то впереди.
Скр-р-р…
Слева, сбоку!
Они выстрелили одновременно, шарахнув дробью и картечью на слух, выплюнув два снопа искр. Рыжее распрыгавшееся пламя хватануло темноту, сумело смять ее, отбросить, отражаясь в выпуклых темных блямбах на теле и маске твари. Металл нашел свое, а Макар и Дед добавили, стреляя уже не по звуку, не по бликам, по охотничьему своему чутью, по гневу, ведущему их руки в нужную сторону.
Выстрел, выстрел, выстрел, выстрел, выстрел, все имеющиеся пять патронов в дело, выплевывая их разлетающуюся начинку, крошащую и рубящую все же живую плоть, вгрызаясь в нее, отсекая слабое и тонкое, размалывая в сечку мышцы, потроха, легкие, вены с артериями, те самые плотные шланги-сосуды, разлетающиеся гроздьями брызг. Заслонку фонаря Макар поднял одновременно с звонко щелкнувшим и замолчавшим дробовиком.
Копье, висевшее на ремне за спиной, жалом в пол, скользнуло в руку и пошло вперед, к существу, отброшенному семью зарядами, влетевшими в него картечью и крупной дробью, но не умирающему, старающемуся отползти в темноту. Этого Макар ему позволить не мог, не тот случай. Совсем не тот.
Дед не дал ему ударить копьем, выхватив «ярыгу» и влепив всю обойму в голову, прикрытую поднятой рукой… культяпкой руки. Пули влажно чмокнули, разбрызгав вокруг еще больше темного и едко пахнущего. Макар прыжком оказался сверху, размахнулся, ударил, вбивая костяной наконечник под ребра, прокрутил, нащупав что-то упругое и ритмично бьющееся. Нажал и вдавил копье глубже, еще глубже.
Дед, перехватив древко, кивнул на колотушку, что сам Макар сильно хотел пустить в ход. Размахиваясь, успел заметить раззявленный в вопле рот твари, видневшийся через разлохмаченную маску, темный, вязкий, блестящий вылетающими наружу всплесками. И ударил, крутанув дубинку, чтобы наверняка.
Удар. Еще удар. Макар бил как никогда в своей жизни. Молотил и молотил, превращая ненавистное существо в студень, кисель, отбитую требуху и склизко выпрыгивающий мозг.
– Так, хорош! – Дед поднял руку. – Давай посмотрим.
Хера ли там смотреть, хотел спросить Макар, но спорить не стал.
– Все, что ли? – Дед сморкнулся. Пнул болтавшуюся голяшку, оставшуюся вместо башки чудовища. – Молодец, Макар. Молодец. Курить, сука, хочется, аж уши в трубочку сворачиваются.
Ничего у него не сворачивалось.
Дед поковырялся внутри своего поддевочного жилета, ругнулся, нашел… Вытащил что-то, запаянное в пластик. Сигарету. Зубами стащил пленку, зажал в руке фильтр и прикурил от фитиля фонаря. Затянулся, мотнул головой как-то неуверенно. Кивнул на тварь, залившую кровищей половину коридора.
– Надо же, чего природа не уродит в экстремальном режиме, пипец. Так…
Дед хотел что-то сказать, отшагнул в сторону, поворачиваясь к Макару боком, и оскользнулся на уже подледеневшем полу. Взмахнул руками, смешно и нелепо, подлетел, махнув ичигами и костяно стукнулся о стол, металлический старый стол, из мастерской станции. Об угол…
– Дед? – Макар шагнул к нему с фонарем. – Эй, Дед!
И замер.
Висок Васильева, проломившись, блестел темным и белел острыми обломками кости.
– Дед…
Глаз смотрел в потолок, на разбегающиеся все больше и больше инеистые морозные следы умирающего тепла станции.

Глава тринадцатая

Тело Деда на полу мелко подергивалось. Из пробитой головы натекла темная лужа и быстро вязла на крепчавшем морозце. А тварь лежала тут же, глядя кровавым месивом из-под куска маски, раскидав обломки костей и черных, будто заточенных зубов по полу. Макар отложил колотушку и сполз по стене. Это было глупо. За прошедшие годы тысячу раз Васильев мог быть разорван умкой, затоптан клыкачами, да хоть леммингами загрызен! Ведь они победили, почему Дед умер такой нелепой смертью?! Макару хотелось выть. Рычать в голос и вколачивать чьи-то мозги вперемешку с костяной крошкой.
Он понимал, что Васильев мертв, но все же подполз на коленях и пощупал его шею. Рябая от старческих пятен кожа все еще была теплой на ощупь, но человека там уже не было, только труп. Смерть лихо отыгралась сегодня. Отыгралась за то, что они все сумели ускользнуть двадцать лет назад от ядерного апокалипсиса. Она не забыла, она просто долго искала этот остров. Макар поднялся с промерзшего пола.
Убив наконец тварь, забравшую его семью, Макар не ощутил облегчения, только клокочущую чернотой злобу, бессилие и накатившую усталость. Теперь он понимал, что такое «Пиррова победа», про которую когда-то на уроках истории рассказывал Иван Сергеевич. Эта охота досталась им всем слишком дорогой ценой. И на что надеялась эта скотина, выходя против пороха и грохочущей стали? Этот сраный мутант в криво слепленной маске, чего он в итоге добивался? Убить всех или наплодить таких же уродов? Макар пнул развороченный труп по ребрам, ухватился за торчавшее из грудины древко и вдавил его еще глубже в потроха, пускай порегенерирует.
Проверил оружие – пусто. Патроны к АК были запрятаны в загашнике Васильева, но их еще было нужно достать и отогреть в протопленном помещении, чтобы как следует просушить после долгого хранения. КС-23, помповое чудовище, сожрав оставшиеся шесть патронов свое отвоевал, как впрочем, и его хозяин. Снова накатившее горе, остро першившее в горле и обжигавшее глаза, Макар отогнал старательно, не глядя на посеревшее, заострившееся лицо и остекленевший взгляд Васильева. Лишь затушил еще дымившуюся на полу сигарету.
Колотушку, облепленную кусками мяса и ошметками кожи, он брать не стал, оттолкнул брезгливо ногой – дубина свое отслужила. По руке пришелся пожарный топор на длинном красном топорище. Он рассмотрел простое прямоугольное лезвие, откованное под «клин», плавно переходящее в проушину с торчащим на обухе клыком-гвоздодером. Вещь простая, надежная и многофункциональная. Топор лежал в руке тяжело и уверенно. Макар вздохнул: его не покидало чувство, что он что-то упустил, где-то совершил ошибку. Снова посмотрел на дохлую тварь и так глупо притихшего Деда. Обе гранаты с растяжки в коридоре он снял. Смотал аккуратно обрезок лески – в хозяйстве пригодится – и разложил по карманам парки. О мертвых еще предстояло позаботиться, похоронить, но они подождут, сначала живые.
Ашота Макар нашел на кухне, тот сидел, обхватив голову и бормоча непонятное:
– Что с пацанами?
– Они… Я их… Там. Сделал инъекцию, и быстро, без боли.
– Что?! – Макар встряхнул за плечи здоровенного медика. Тот поднял мутный взгляд.
– Заражены. Оба. Я их убил.
Макар опустился на стул. Мир с хлопком разлетелся на миллион осколков, их дом, их пусть и не родная по крови семья. Все провалилось в бездну. Он поглядел на измазанный в крови пол, на покрытые изморозью стены. Это место в одночасье стало чужим и мертвым. Макар уставился на маленькую кухоньку, где еще недавно возилась Маша, пытаясь хоть как-то разнообразить их скудный рацион из моржатины, рыбы и горстки овощей с оранжереи Жанны. Дуреха Машка и Маша обе лежали там, в коридоре, разорванные и мертвые. Как, впрочем, и Жанна. И загрызенный собственной женой Иван Сергеевич.
Макар глядел на все эти чугунки, поварешки, стопки тарелок сиротливо стоявших на полке, но видел совсем другое: глухую, мертвую пустоту. Он в один миг потерял стремление к жизни. Продолжать жить? Как и раньше, ставить капканы на песцов, бить моржей, ловить рыбу, тратить столько труда, но ради чего, зачем? Семьи больше нет. Жить ради себя? О таком он как-то не думал, все эти годы жил, заботясь исключительно о других.
– Что будем делать? – подал голос Ашот.
Макар отвлекся от прокручивания той вереницы событий, что случилась за совсем небольшой отрезок времени, снова, как два десятка лет назад, разделивших его жизнь на до и после. Но вопрос медика поставил Макара в тупик: а правда, что? Умирать, просто лечь и сдохнуть, он не планировал. Иначе бы все эти смерти, так или иначе, оказались напрасными. Почти все дорогие ему люди погибли, жутко, глупо, бессмысленно. Но сам-то он жив, и следует жить дальше. А для этого надо?..
– Сожжем трупы, – горло Макара сдавило, слова будто шипастой костью ободрали глотку. – Хоронить в мерзлоту не получится, песцы все равно растащат. Но сначала прожарим эту тварь.
Петлей из обрезка стального троса стянули ноги с длинными пальцами и крючковатыми как у орла когтями, и потащили наружу волоком через старый выход. Не размазывать же мозги этого паразита по всей станции, верно? Тащили не далеко, метров тридцать от главного модуля, в дальний угол двора. Конечно, лучше бы выкопать ямку и, сложив туда труп этой падлы, залить топливом, но это сложно и долго. Макар оставил Ашота с интересом рассматривать страховидлу, а сам отправился за керосином в ангар. Сначала хотел налить пару ведер, но передумал и покатил бочку: сжигать предстояло слишком много.
Ручной насос, вкрученный в горловину бочки, хлюпал и с каждым качком выплескивал из короткого шланга зеленоватую остропахнущую жидкость. Макар щедро поливал и саму тварь, и землю вокруг: пусть, сука, прожарится!
Спички, газ и кремни к зажигалкам кончились где-то через год. Поэтому гораздый на выдумку Юрий буквально на коленке собрал свою, как он шутил, «зажигалку Семецкого»: серебряно-цинковые авиационные аккумуляторы. Коробочки в два раза больше пачки сигарет с торчавшими на торце болтами клемм, найденные на заброшенной ВПП, и навитая пружинкой проволока из нихрома. Ничего затейливого, стоило накинуть концы «пружинки» на плюс и минус, как нихром почти сразу накалялся до малинового цвета. Тяжело, не очень удобно, не дает открытого огня и жжет пальцы? Да, однозначно. Но дело свое делает.
– Закон Ома – все дела, – Макар вспомнил присказку Семецкого, когда от раскалившейся до красна «пружинки» вспыхнула намоченная керосином тряпка, следом окутывая мертвого урода гудящим пламенем.
– Какой необычный, почти совершенный организм, – медик покачал головой. – Приспособляемость к выживанию, регенерация. Макар, когда мы изучали того гриба-паразита… большая его часть – это мозг. Не мышцы, не система пищеварения, а нервная система. И те толстые полые вены, очень похожие на трубки, вовсе даже система его внутреннего отопления! Там циркулирует согревающая жидкость, какое-то химическое соединение, его производят эти наросты – паразитные органы. Представляешь?
Макар внимательно посмотрел на Ашота: его глаза блестели в сумерках, отражая бушующее пламя.
– И нахера ты мне это говоришь?
Тварь, объятая пламенем, подскочила, дико булькая и квохча через размозженный рот, пробежала два метра, роняя куски горящего мяса, и слепо ударилась в кузов вездехода, ставшего забором. Макар, оказавшись рядом одним прыжком, с размаху рубанул топором обугленную грудину, кроша ребра и внутренности. Тварь, опрокинувшись на спину, дергалась, горела, тлела, шипя и растапливая снег под собой, но упрямо отказывалась умирать. Выдернув топор, Макар хекнул, в два замаха перерубая ей ноги, а затем и руки. Подцепив куски зубом-гвоздодером, оттащил по отдельности в костер.
– Еще, блядь, будут интересности?! – Макар рявкнул на Ашота. – Нет? Тогда прекрати восхищаться и принеси два ведра нефти, залей эту суку, чтоб ей в Аду икалось!
Макар долго сидел у тела Васильева и никак не мог решиться. Ашот молча стоял у стены и не вмешивался. Слезы, обжигая щеки, полились на бороду. Да, ему было почти сорок, и да, он второй раз в жизни потерял родителей.
Дед был Макару отцом. Тем самым, каким не успел стать родной. Как и когда-то, когда была жива мама, а папа, даже будучи вечно в командировке, являлся центром их дома, так же и жизнь станции крутилась вокруг Васильева. Это его стальная воля и не самый лучший характер удерживали весь их разношерстный табор. Вот не будь Деда, они бы передохли через пару-тройку лет от голода или того хуже – перегрызли друг другу глотки, в этом Макар был почти уверен.
Дед диктовал порядки, командовал, требовал точного исполнения своих приказов, распределял обязанности, заботился о выживании всех и каждого. Именно Василий Васильев, хитрый и умный фэсбэшник, оказался стержнем этой пусть не кровной, но семьи. Теперь же успевший закоченеть на морозе труп с проломленным виском смотрел невидящим взглядом в потолок.
Макар протянул руку и, чуть помедлив, закрыл Деду глаз. Пока таскали, укладывали в ряд, заворачивали в шкуры мертвецов, бывших ему родными, Макар думал:
«Зачем я это делаю?»
Дань уважения мертвым? Чтобы проклятущие песцы не жрали и не растаскивали на куски дорогих ему людей? Или, попросту, делал, чтобы занять себя, переварить, перетерпеть, забыться тяжелой работой от творящегося вокруг ужаса? Да, наверно, все это вместе.
В голове сквозь пелену застилавшего глаза горя пробивалась вполне логичная мысль: надо валить. Он ведь хотел на большую землю, верно? Но теперь не просто на разведку. Следовало собрать все, что может понадобиться, загрузить еду, воду, топливо на катер и отплыть вместе с Ашотом… Куда? Да не важно! Лишь бы как можно дальше от этого мертвого, проклятого места – кладбища. Не зря киты десятками приплывали на этот остров умирать. Ох, не зря.
Тела, обернутые в тюленьи шкуры, лежали рядком, обильно политые керосином и нефтью – одной столитровой бочки не хватило, пришлось взять еще. Макар шел и всматривался напоследок в лица: Дед казался спящим, только редкие снежинки ложились на бледное лицо, но не таяли; на лице Ивана Сергеевича застыло удивление; лицо Машки было разорвано, но в вытаращенных глазах даже после смерти плескался ужас. Макар наклонился и прикрыл ее шкурой. А вот Маша. Лицо Жанны казалось каким-то обиженным. Да наверняка она не ожидала смерти от рук Семецкого. Правда, от Юры там мало что оставалось.
Макар вдруг вспомнил, что Юру и близнецов они не принесли, хотя следовало. Он подцепил топором головешку из костра основательно до костей прогоревшей твари и бросил в лужу керосина.
Пламя с гулом, закручиваясь огненным смерчем, принялось пожирать тела. Кожа на лицах и руках желтела, становилась густо-оранжевой, запекалась, трескалась и обугливалась; тела от жара закипали внутри и раздувались. Тюленьи шкуры не справлялись со своей задачей, животы мертвецов лопались, прорываясь наружу кольцами кишок.
Воздух заполнил смрад горелого мяса и внутренностей. Макар, упав на колени у погребальных костров, рыдал. Отворачивался, не в силах смотреть, но снова и снова заставлял себя: чтобы выжить, нужно быть сильным. А ему следует стать сильнее вдвойне, зачерстветь душой, ведь это наверняка далеко не последняя потеря в его жизни.
Макар поднялся с колен. Глаза нестерпимо резало, нос забился копотью сгоревшего мяса и нефти – запахом, который он не сможет забыть наверное уже никогда. Огонь сжег волосы, стер черты лиц, оставил оскаленные в немом крике щербатые рты, оголив плоть до кости, – стало невозможно определить кто где. Да это было уже не важно. Макар решил, что сложит останки в бочку и похоронит в братской могиле, заложив камнями. А после уберется отсюда. Навсегда. Оставалось только закончить с Колькой, Пашкой и Юрой.
– Ашот, где тела близнецов?
Медик, стоявший неподвижной горой чуть поодаль, будто не услышал вопроса. Он глядел на пламя, раздуваемое упругим ветром с моря, и казался погруженным в себя.
– Ашот!
– Они там, в медотсеке. Ты хочешь сделать это сейчас?
– Я… – запнулся Макар. Он не хотел. – Надо их похоронить.
– Они уже никуда не денутся. Макар, надо отдохнуть. Пойдем, растопим печь, я чертовски замерз. Мы – живы. И думаю, чтобы так продолжалось и дальше, следует согреться, поесть и отдохнуть.
Макар хотел было возразить, но вдруг ощутил огромную усталость, его практически давило к земле. Сил почти не осталось.
– Надо, – с нажимом повторил Ашот. – Говорю тебе как врач. Макар молча кивнул и, волоча топор, пошел к входу в главный модуль. Ашот направился следом.

Нефтяная печка фыркала, шипела и подвывала ветром в дымоходную трубу. Округлые стальные бока, раскалившись почти до малинового цвета, прогрели стеновую панель, отчего та время от времени потрескивала. Но тепло, шедшее от печи как прежде, не давало ощущения уюта. Промокшие и провонявшие нефтью, гарью и керосином кухлянки сушились распятые на костяных распорках из китовых ребер, у стены. Ашот с аппетитом уплетал подогретое тушеное мясо. Макар есть просто не мог. Также как не мог понять такого аппетита: Ашот ведь, в конце концов, жену потерял. Вокруг столько смертей, а он жрет. Хотя, впрочем, медику, при том хирургу, к смерти не привыкать.
– Как ты можешь есть?
Ашот оторвался от еды, поднял голову, продолжая пережевывать волокнистое мясо:
– Молча, – пожал плечами. – Есть хочу.
– Ну да…
– И тебе не мешало бы. Что, я зря разогревал?
– Раньше это делала Маша. Ты как-то быстро про нее забыл, – Макар смотрел на Ашота Ервандовича и ловил себя на мысли, что за двадцать с лишком лет так и не узнал человека. В его характере всегда оставалась как будто бы тень, которую никогда не разгоняло даже солнце, висевшее в небе по нескольку месяцев: доброжелательный, подчеркнуто вежливый, говоривший неторопливо, но веско и уверенно, словно отливая каждое слово из металла, шлифуя и протирая тряпочкой до блеска, чтобы не было изъяна.
Макар выдержал тяжелый взгляд Ашота при упоминании Маши, прозвучавшем как упрек. Впрочем, это упреком и было. А зачет по игре в гляделки, игре, кто отведет взгляд первым, – сдохнет, он сдавал лично Васильеву и умкам. Последние, кстати, в отличие от обычных белых медведей почему-то замирали на секунду-две, если глядеть им прямо в маленькие глазки, прикрытые костяными наростами. Умка замирал, сбиваясь с атаки на короткое мгновение, достаточное, чтобы Макар успел всадить гарпун в грузную тушу, а лучше два. Ну а вот Ашот Ервандович Епископосян, пожалуй, был скрытным.
Почему Макар задумался об этом именно сейчас? Наверное, потому, что раньше не оставался на станции, полной трупов. Или потому, что их семья давным-давно разбилась на маленькие кружки по интересам: он сам и Дед; Ашот и Жанна; Маша и Машка; Семецкий и Иван Сергеевич.
Макар считал, в общем-то, чужих людей, волею судьбы оказавшихся на острове, семьей. Ему не хватало семьи, родителей, потому он их придумал для себя. Остальные, и вот сидевший напротив, прямо сейчас противно скребший ложкой по дну опустевшей кастрюли Ашот, думали иначе. Плохо? Да, в общем-то, нет – люди разные, Макар понимал. В любом случае, теперь это не имело ровно никакого значения. В дальний иллюминатор, выходивший во двор станции, виднелся черный дым, разгоняемый ветром.
Вот только Паша и Коля – великовозрастные дети были одинаковы со всеми. Мальчишек, выросших на его руках, почти младших братьев, почти собственных детей, было жальче остальных.
– Я хочу их видеть.
Ашот оставил в покое кастрюлю и тянул чай из алюминиевой кружки, вздохнул:
– Вечно ты куда-то торопишься, не сидится тебе. Пошли. – Врач, вставая со стула, одним глотком жадно допил горячий травник. Макара снова кольнула эта жадность к еде, которую раньше он совсем не замечал. Да и не было ее вовсе.
Он отлично помнил, как совсем еще незнакомый и казавшийся страшным верзила с аккуратно подстриженной бородой четко распределял порции, считал калории, отодвигал тарелку добавки, хитро подсунутую Машей. И все потому, что еды могло не хватить остальным. А теперь? Что изменилось, возраст дал о себе знать? Шестой десяток все же.
Макар, накинув успевшую подсохнуть меховую парку, решил, что в одиночку сожжет трупы близнецов, Ашот пусть отдыхает. На всякий случай, впрочем, прихватил топор, до времени стоявший у стены, да и не привык он как-то с пустыми руками ходить.
Пока шел, внимательно присматривался к шее бодро шагавшего Ашота. Но нет, на мощной шее все так же аккуратно подстриженного и подбритого медика паразитов не было. Он с облегчением выдохнул, чертыхнулся про себя, измотанные нервы и подозрительность играли с ним плохую шутку. Усиро-гэри – удар пяткой назад с разворота – пришелся задумавшемуся на ходу Макару куда-то в живот.
Его отшвырнуло, шмякнув с размаху о стену. Ашот бил не в голову, потому Макар остался в сознании и, скрючившись на полу, ловил ртом воздух. От боли выступили слезы, замутняя и так не лучшее зрение, но чуть дрожавший наконечник костяного копья, смотревший зазубренным острием ему прямо в грудь, Макар видел.
– Не дергайся, Макар. Я не хочу тебя убивать. Но убью, если потребуется, – спокойный, как всегда чеканящий слова голос внушал страх сильнее острия. – Просто выслушай меня.
Макар поднял голову, чтобы убедиться, Ашот ли перед ним? Но, да, это был он: ни потемневших глаз, ни вздувшихся черными венами рук. Макар не понимал. Боль отпускала, теряя остроту. Жгла изнутри под ребрами, не давала вдохнуть, но думать он мог, потому первой мыслью было: где топор?! Он, кряхтя и отплевываясь, уперся руками в холодный пол и сел, опершись о стену, незаметно, как ему казалось, ища глазами заветное топорище красного цвета.
– Ну поделись бля… мудростью.
– Общение с Васильевым сделало из тебя мужлана с солдафонскими шуточками, но это неважно, мальчик. Важно другое: выжить.
– А чо все это время мы делали? В дурака играли?
– Не придуривайся, ты умнее, чем хочешь казаться, Макар. Слушай.
– Да слушаю, задрал.
Новый тычок носком в голень, болезненный и обидный, Макар пропустил, от второго увернулся.
– Да слушаю!
– Ладно… – выдохнул Ашот, держа Макара на «прицеле» копья. – Давно, будучи молодым и неопытным, я набил морду одному нехорошему человеку. Но кости, особенно когда бьешь неумело, штука и крепкая и хрупкая – я сломал пальцы, со смещением. А дебил-травматолог, собиравший мне руку, повредил нервы. Три пальца на левой руке почти не работали. Беда для хирурга из областной больницы? Да, большая. Меня отстранили от операций, списали. Так я ушел в единоборства и в конце концов попал штатным медиком в группу Треугольника.
– Короче нельзя? А то не пойму, – окончательно пришедший в себя Макар подтянул ногу, усевшись удобнее, приметив приятную тяжесть в правом кармане парки, о котором совсем позабыл. Топор же лежал близко – протяни руку. Но копье с наконечником из косо и остро спиленной пустотелой кости делало это расстояние слишком далеким. Пока.
– Слушай, дебил!
«А орать он, оказывается, умеет не хуже Васильева», – подметил Макар, решив не валять больше Ваньку. Вышедший из себя Ашот? Что-то новенькое. Но впрочем, новенького за сегодня было с избытком.
– Ты помнишь, чтобы рука у меня работала нормально? – медик поднял левую ладонь.
– Ну… нет.
– А теперь гляди, – Ашот сжал и разжал несколько раз кулак, посгибал каждый палец в отдельности. – Удивился? Вижу, что удивился, – улыбнулся Ашот.
Удивился? Ну, может, слегка. Макара волновало две вещи: гранаты в кармане парки и топор, лежавший в метре от правой ноги.
– Когда вы принесли того паразита в банке, мы с Иваном вскрыли его, изучили, насколько позволяло оборудование и препараты. Да, левая рука меня подвела – будь на столе пациент, его бы я с большой вероятностью зарезал. Но это был паразит, и моя правая рука. Маленький порез острым скальпелем. Рану я промыл, обработал, но инвазия чужеродных клеток, видимо, произошла. Регенерация, Макар. Понимаешь? Паразита – нет. А полезные свойства – есть.
– Что с близнецами? – злоба снова всколыхнулась черной пеной где-то глубоко внутри.
– Как я и сказал – в медотсеке. Но они лишь материал.
– Ты решил вырастить еще одну суку на подобие той, что догорает во дворе? Две жизни обменял на свою? Сука!
– Ты такой же твердолобый, как и Васильев, – копье без замаха ткнулось в пустоту, Макар успел откатиться влево, успел нырнуть рукой в глубокий карман. Чугунная железяка с ровными квадратиками насечек и отставленным кольцом. Макар сжимал гранату на вытянутой руке. Усики были разогнуты, чека почти вытянута из паза. Он натянул кольцо до упора – малейшее движение и…
– Что, Ашот, – оскалился Макар. – Сможешь заново отрастить голову?! Он не дал Ашоту опомниться. С Васильевым, имевшим за плечами нехилую подготовку, такой фокус бы не прошел. Но Ашот – другое дело, врач-интеллигент, он растерялся. Граната ударила медика в грудь, миновав подставленные в защитном жесте руки. Все та же граната, одна из двух, вместе с чекой, торчащей из запала, – но Ашот ведь этого не знал, не заметил, и сейчас лихорадочно тратил долгое мгновение, чтобы спастись от гранаты, которая не взорвется.
Бросив гранату в растерявшегося Ашота, перекатился вправо подхватив лежавший так далеко топор. Макар не тратил время на замах, а закончив перекат, подскочил на месте, позволив инерции подбросить руку с зажатым топором по широкой дуге: снизу, наискось, вверх. Да, неудобно, да, не прицельно. Но широкий, откованный клином тяжелый пожарный топор с хрустом разрубил прочное древко в руках медика, чиркнул самым краешком лезвия Ашота по предплечью и щеке.
Ашот отпрыгнул назад, держа обломок копья в руке и вытирая кровь с лица. Он тяжело дышал, кривил от ярости рот. Кровь, брызнув из вскрытых сосудов, почти сразу иссякла, сквозь разорванную щеку белели зубы и кость скулы. Макар перехватил топор поухватистее: отпускать с миром неАшота он не собирался. Но примериваясь для удара, опешил: в ране на лице медика виднелись тонкие белые нити. Они появлялись одна за другой из мяса, топорщились усами, на ощупь сцеплялись друг с другом, стягивая края, как и когда-то это делал сам Ашот с помощью иглы, шелковых ниток, зашивая рваную рану на бедре Макара.
Ашот провел по уже затянувшейся ране ладонью, усмехнулся:
– Я говорил об этом, я предлагал…
Макар рванул с места – их отделяло каких-то два метра. Он поднырнул под замах, блокировал рубящий удар, сокращая дистанцию. В открытом поединке, Макар знал, ему не выстоять против человека, изучавшего полжизни восточные единоборства.
Рекан-удзи – подлому удару пальцами в глаза, как и многому другому бесполезному против моржей и умок, Макара когда-то учил сам Ашот – пригодилось. Под пальцами влажно хлюпнуло, плеснув горячим. Ашот заверещал, крутанулся на месте, слепо ударил, отшвыривая Макара.
Не давая опомниться, зная, как быстро стянулась рана на лице, Макар выбросил топор обухом в лицо Ашоту, сминая его тяжестью нос, дробя верхнюю челюсть и брызнувшие осколками зубы, сбил с ног. Первый рубящий удар пришелся искоса, хрустко проломив грудину. Второй отделил голову от шеи. Но он не мог остановиться, рубил, крошил, не оставляя неАшоту шанса снова регенерировать.
Смог остановиться лишь тогда, когда топор с оглушительным звоном стал высекать искры из пола, а от неАшота осталось месиво из мяса, костей, лужи натекшего дерьма. Сможет восстановиться? Да пусть попробует. Макар уселся подальше от трупа, положил топор на колени и стал ждать: белесые нити потянулись. Они пытались сцепиться, какие-то куски даже сплетались, но и только. Куски, бывшие неАшотом, жили какой-то своей странной нежизнью, шевелились, но, видимо, такое месиво оказалось перебором и тело не собиралось.
В коридоре послышались шаркающие шаги. Макар насторожился, встал, подняв топор, чтобы убить любого, кто выйдет. Время шло, шаги приближались, пока в свете ближайшей лампы-коптилки не появился Семецкий.
Голову он не отрастил. Но та голяшка, что от нее осталась, затянулась полупрозрачной дрожащей пленкой, покрытой синими сосудами. Сквозь пленку пробивались сотни нитей, образовав нечто вроде бороды, опоясывающей круглый, как у рыбы-прилипалы, рот с торчащими вкривь зубами. Нити постоянно шевелились, будто ощупывали воздух вокруг. НеСемецкий двигался наощупь, от лампы до лампы. То, чем стал Юрий, не видело Макара. Лишь запнувшись об останки Ашота, утробно рыча, оно стало запихивать в рот ошметки мяса. Макар скривился:
– Даже после смерти тебе нет покоя.
НеСемецкий на четвереньках жравший неАшота вдруг резко обернулся на голос, оскалив измазанный кровью рот. Чуть слышно звякнув каленой сталью, топор легко лег в руку, чтобы перерубить длинную шею, раскрошить позвонки. Макар сплюнул и, проходя мимо, отвесил хорошего пинка, отправив тварь сучить руками-ногами в углу. Хрен на него, хватит крови на сегодня.
Запах крови, в голове пустота размером с океан, и усталость – это все, что ощущал Макар, пока шел в медотсек. Алюминиевая закрытая на замок дверь поддалась с третьего удара. Коля и Паша были привязаны к обеим сторонам поднятого вертикально операционного стола. Их Ашот вязал как следует, а не как Семецкого. Мальчишки, уронив головы на грудь, спали. Макар подошел вплотную и тронул Пашу за плечо. Дрогнув веками, тот открыл глаза: во взгляде почти полностью черных от прожилок белков не было Павла.

Он не помнил, как выбрался из главного модуля, не помнил, где оставил окровавленный топор с налипшими русыми прядями. Макар лежал в снегу, смотрел в клубящееся тучами, затянутое бесконечно долгими сумерками небо и кричал. Он выл от бессилия и тоски, пока совсем не охрип. А рядом все еще тлел, воняя нефтяной гарью и паленым мясом, один из костров.
Макар пришел в себя, когда совсем промерз, а костры успели не только потухнуть, но и покрыться снегом. Налетевший с моря ветер разогнал тучи, и можно было разглядеть звезды, глядевшие сквозь холодный зеленый огонь северного сияния. Оно плясало, изгибалось, дрожало. Но Макар видел лишь вселенскую пустоту, в которой только холод и темнота. Ни бога, ни черта, а лишь одиночество. Он, Макар Северов, снова один на один со всем миром и проклятым островом, название которого давно выветрилось из памяти.
Макар поднялся на ноги, с тоской поглядел на вход в жилой модуль, но идти туда не хотелось. Там царила смерть. Он побрел наугад, обходя препятствия, пока не уперся в стальной бок контейнера с лепившейся по краю лесенкой. Он вспомнил Аню. Они сидели здесь в первые дни. Здесь же несчастная Маша караулила море, когда норвежские браконьеры увезли Анну. Макар вспомнил их разговор, Маша тогда сказала:
«Я уверена, что при жизни уже не увижу свою дочь…» – она оказалась права.
С трудом перебирая ступени закоченевшими руками и ногами, Макар поднялся на наблюдательный пункт. Море, безбрежное, и такое же пустое, как вселенная, раскинулось перед ним. Волны пенились, вздымались горбами, разбиваясь о что-то, откатывались. Приглядевшись насколько позволяло зрение, Макар удивился: откуда взяться скале так далеко от берега? Ее раньше там не было.

Глава четырнадцатая

Макар выдохнул, понимая простую вещь: еще немного, и свихнется. Тупо свихнется от накинувшегося несчастья, разрастающегося, как раковая опухоль, уже сожравшего всю станцию, всех людей. Всех, кроме него, и то, вон, почти руку протяни, новые охотники на его, Макара, голову.
Море кипело от скорости плывущих к берегу тварей, сидящих на тех самых не-тюленях, с находки одного из которых все началось. Метров двести до берега, может, триста, идут против воющего ветра и неслабых волн, дарящих человеку, столько лет рассматривающему их, немного форы.
Он уже почти побежал, но остановился, пораженный странно-логичной мыслью: твари, что с руками-ногами, что плавающие, не смогли бы добраться сюда просто так. А живи они на островах архипелага Франца-Иосифа, то станция уже столкнулась бы с ними. Хотя бы раз, и не только сейчас. И если так, то на чем или на ком сволочи смогли добраться, а?
Время есть, не трясись, все будет хорошо. Возьми бинокль и присмотрись, постарайся увидеть главное. Макар усмехнулся, слыша свои мысли, как будто произнесенные голосом Деда, поднес окуляры к глазам, щурясь и заставляя тело, желающее удрать на катер, чуть потерпеть.
Ну, где главное, ну?!
Он увидел. Рассмотрел, пусть без подробностей, и ощутил самую настоящую дрожь в коленках. Хорошо, не наложил в штаны от страха.
Макар удивился туману, когда поднялся на наблюдательный пункт, но такое тут порой случалось, хотя редко. Сейчас, пытаясь рассмотреть лучше двигающееся к нему, он был готов спорить – туман не природный, а специально созданный. Вон той огромной массой, идущей за уродами на тюленях.
Темное нечто раздвигало воду, куда там взрослым моржам. Расшвыривая в стороны ледяные волны и плывущую шугу, заставляя их почти бурлить, огромное чудо перло прямо как серьезный корабль. И размерами было не меньше норвежского сейнера, увезшего с собой Аню. Огромное серо-черное существо, смахивающее на кита, но все усаженное плотными горбами на видимой части спины. Кит? Они смогли подчинить себе кита?!
И побежал, побежал что было сил в теле, уставшем от бесконечного страшного дня, никак не желающего заканчиваться. Потому как, такие уже знакомые, серо-черно-зеленоватые падлы, блестя скатывающейся с них водой, почти добрались до берега, пока ему вздумалось искать их сраный живой десантный корабль. Беги, Макар, беги!
Вдох-выдох, вдох-выдох, главное – не оскользнуться. Добраться нужно только до одного места, до столовой, где всегда стоял наготове мешок с едой и водой для уходящих на охоту. Без жратвы он сдохнет, без воды еще быстрее, совсем как двадцать лет назад. Только теперь его вряд ли прибьет к хорошему острову.
С собой есть копье, нож, нужно только подобрать по дороге оставленный топор. Все это пригодится, поможет дальше. На «Енисее» лишь минимум нужного, захваченного с собой во время ремонта, не больше. Ни одной рыболовной снасти, ни каких-либо запасов, черт-черт!
Макар услышал раньше, чем увидел. Твари не скрывались, переговаривались странными рыкающими звуками. Пять, да, вроде бы пять, слух-то его не подводит, давно научился на охоте отличать голоса зверей. Пятерка ублюдков, которых не завалить оставшимися у него заточенными костями, идет по его следу.
Коридор, полностью выстуженный, вонял паленым мясом и волосами, разлитой недавно кровью и пустотой. Совсем недавно, забитый ненужным хламом, полностью не протапливаемый, запертый с обеих сторон, пах домом, самой жизнью, ютящейся внутри немолодых модулей из металла. Сейчас коридор пах пустотой и мерзостью. Коридор смердел смертью, вот чем, вот чей запах Макар ощущал в ноздрях, на языке, и вот что заставляло жмурить слезящиеся глаза.
Перепрыгнул через ящики, разбитые во время боя, едва заметил и смог перелететь сплошной язык льда, растекшийся по полу. Лед, ловя блики еще горевших светильников по стенам, переливался граненым рубином. Играл спрятанными внутри оттенками багряного, пурпурного и просто красного, оставшегося от умерших тут хорошего человека и неведомой скотины, пришедшей по головы людей. Из-за спины, поразительно близко, донесся трубный рокот кого-то из пятерых загонщиков, наступавших Макару на пятки.
Быстрее, быстрее, Макар!
В основной модуль влетел, почти забыв о безголовом Семецком, бродящем по станции. Оказалось, что очень зря.
Длинные темнеющие пальцы хватанули за ногу, почти стащили ичиг, но Макар вывернулся, толкнул пяткой копья тварь, решившую сотворить пакость. Толчок не прошел даром, упругое тело выстрелило в ответ, придало скорости. Макар, сломя голову, прокрутил несколько поворотов, метясь точно в кухонную часть, со столами для готовки и огромной плитой.
Приложился хребтом, охнул, чуя резкую боль между лопаток.
«Только бы ничего не сломать, вставай!»
Макар вскочил, видя неотвратимость еще одного боя. И думал вовсе не про тварей, идущих за ним, ему ведь сейчас полностью хватало Семецкого… вернее, что от того осталось.
На месте размочаленного пенька головы, с вытекшими вроде бы глазами, остатками нижней челюсти и мочала вместо носа с черепом, рос пока маленький красный кочан. Да-а, тварь неСемецкий, сожрав останки неАшота, сумела регенерировать. Вместо голяшки, поросшей белыми шевелящимися, как черви, нитями, тварь отрастила настоящий кочан, из нескольких листов-лопухов, розово-сизых, перевитых изнутри плотной паутиной вздувшихся сосудов. И сейчас, на глазах Макара, между кочано-шеей и грудью, влажно трескаясь, раскрывалась большая щель, украшенная изнутри белыми, тонкими и острыми косточками, торчавшими, как зубы.
– Падла ты чертова! – Макар выплюнул еще несколько слов, но почти шепотом. Здесь недавно умерли женщины, он не хотел расстраивать их души, что легохонько должны были летать или сидеть здесь же.
Фонарь тлел фитилем на столе. Этого тупая скотина, оставшаяся без нормальной головы, не предусмотрела. Это хорошо, видать, жопой она думать не умеет. А кидать тяжелые предметы Макар научился давно, кидать точно и расчетливо. Просто открыть заслонку, просто ножом поддеть и вытянуть фитиль, наплевав на крадущуюся и явно ускоряющуюся сволочь, чавкающую пастью, раскрывшейся от плеча до плеча. Три метра? Отлично. Жесть нагрелась, даже костяным ножом проткнешь. Но Макар все же взял небольшой кухонный, из стали. Ударил, подряд, раз десять, косясь на шипящую и осторожно, бочком, подкрадывающуюся тварь.
Фонарь влетел в Семецкого, уже расплескивая полыхающие капли и струйки кипящего и пламенеющего жира. Плеснул из новых дырок радостно разбежавшимся жидким огнем, присосавшимся к останкам человека, как к любви всей своей жизни. Тварь, распахнув крохотные дырки на шее, завизжала, пожираемая жадным пламенем.
Ей ответили, уже почти из коридора, на самом входе с той стороны. Макар бросил затравленный взгляд в ту сторону, потянул на себя вещевой мешок, укрытый в одном из шкафчиков у плиты. И вынул из кармана парки два рубчатых зеленых яйца, взятых у Васильева на прощание. Так, как ими пользоваться, а?!
Кольцо, надо выдернуть его, точно. Из обеих, метнуть их внутрь, дождавшись, когда твари войдут все, только тогда. И сесть вот тут, сбоку, чтобы не зацепило. Вот черт, а?
Макар сграбастал вещмешок, отпихнул копьем ревущую и мечущуюся горящую сволочь, верещавшую и никак не желающую умирать. Дерьмо, дерьмо какое! Так же невозможно, это не фильм ужасов, это наяву, как так-то, а?!
Подлетел к входу в коридор, выглянул, уже зная, что увидит. И не ошибся. Твари уже почти добрались до него, темными пятнами крались внутри прохода, изредка попадая на свет и поблескивая всеми своими наростами, жилами-шлангами, масками и готовыми к битве когтями. Три из пяти, оставшаяся пара топталась на входе, переговариваясь с товарищами перекатывающимся рыком, эхом разбегавшимся по коридору.
Так не пойдет. Совсем не пойдет.
Первая добралась до середины, замерла, почти уткнувшись мордой в пол. Чего это она? Да, точно, там же кровь, смешавшаяся кровь Деда и погибшего ублюдка-разведчика, проникшего на остров и станцию. Нюхает, никак родного учуяла, поплачет, может? О, угадал…
Тварь, подняв харю, украшенную по самому верху перевернутым моржовым черепом, торчащим вверх бивнями точь-в-точь как рогами, глухо заворчала. Когтями, с хрустом и визгом металлического пола, скребанула по кровавому льду, поднесла на вытянутой лапе-ладони догнавшим. Заухала, выдавая почти человеческие нотки, сжала пальцы, раскрошив лед, брызнувший в стороны. Чего оставшиеся на входе не идут?
За спиной, все же угомонившись, Семецкий взвыл в последний раз. Твари повернули свои рожи, всматриваясь и уставившись на Макара. А тот, охнув, замер. Первая, рогатая, рыкнула, с места скакнула вперед, начиная ускоряться. Пора, что ли? А те две?!
Макар вскочил, так, чтобы точно увидели, заорал что-то дикое, непонятное, зовущее и вызывающее на бой, матюг за матюгом, надеясь и веря в свою глупую выходку. А она сработала. Последние охотники оказались внутри, разгоняясь и прыгая, отталкиваясь по-обезьяньи от стен.
– Давай!
Макар смотрел на первую, считал метры в голове.
– Давай!
А сам, за спиной, потянул за кольца, надеясь, что зажимает чеку сильно, у каждой гранаты.
– Давай!
Десять метров? До двух последних двадцать. Пора!
Металлические яйца закрутились, одно по полу, другое в воздухе. Первая тварь, то ли зная, что это, то ли инстинктивно, чуть затормозила, сбилась с шага, споткнулась. Соседняя наткнулась, зацепила и повалилась сама, толкнув рогатого в плечо. Макар отступил, присел, зажимая уши.
Шарахнуло, загудело освобожденной мощью разлетающихся рубашек, застучавших осколками по стенам. Коридор резко выдохнул облако сгоревшей взрывчатки, пахнул острой резью, ударившей в нос.
Макар, вскочив, побежал к проходу, ведущему к катеру. Оглядываться не хотелось, но стоило, с такой-то живучестью этих уродов. Никого? Никого.
Он добежал до двери, перекинул ногу через комингс, и тут что-то ударило в спину, пронзив насквозь ледяными брызгами адреналина. Да ладно? Не может же быть! Макар оглянулся еще раз в оседавшее серо-белое облако разбросанных взрывом наледи, пыли и все еще оседавшего дыма. И едва успел пригнуться, видя, как в него выстрелило оттуда, из глубины, что-то длинное и темное.
Звонко чпокнул металл над головой, загудел, успокаиваясь. Прямо в стене, почти рядом с головой, торчал выгнутый острый… шип, коготь? Темное тело вырвалось из оседающей мглы, ринулось за ним, на ходу разбрызгивая темное, рвущееся наружу. А дверь вдруг заклинило.
Бежать, снова бежать! Макар несся вперед, лихорадочно соображая – как он сможет остановить эту сволочь, если та доберется? Чем? Он знал, как и всегда, выжигая заразу, ему мог помочь только огонь. Но не один фонарик, фига. Быстрее, быстрее!
Перевернул на бегу несколько пустых ящиков, через пять секунд загрохотавших, отшвыриваемых в сторону тварью. Не перепрыгнула, не пошла по стене или потолку? Хорошо, слабеет, гранаты помогли, пусть и оставили одну в живых. Макар, добежав до поворота, выводящего на прямой участок к крайнему модулю, выходящему к берегу, развернулся, качнувшись в сторону.
Правильно сделал… Металл тут же взвыл, получив еще одну острую дрянь, то ли выдранную из себя и брошенную, то ли выстреленную, как из оружия. Макар ответил, подловив немного неуклюжего от ран противника, метнул копье, любимое, самолично сделанное и заостренное.
Попал! Пусть не в корпус, пусть куда-то в плечо, но попал!
Тварь закрутило, откидывая вбок. А Макар поднажал, стараясь ускориться и успеть до трех бочек, так и не выкаченных к роверу, когда близнецы грузили топливо для катера. Быстрее, сейчас очухается, ну! А где ровер?
Макар успел, и порадовался, видя пусть еле-еле, но горящий дежурный фонарь на стене. Опрокинул первую бочку, ударил подхваченным в последнюю минуту в столовой топором, прорубая дырку, затем вторую бочку, третью. И покатил одну вперед, подхватил, оставляя блестящий след.
Тварь вылетела, когда он снимал, бережно и стараясь не потушить, фонарь. Макар, сплюнув, накинул капюшон парки, боясь спалить волосы. Хотя тут бы самому не сгореть. И грохнул его прямо в натекший керосин, развернулся и побежал. Но не сумел добраться к выходу раньше, чем полыхнуло.
В трубе коридора, открытого со всех сторон, воющий ветер чувствовал себя как дома, создав самую настоящую аэродинамическую трубу. И кислорода в ней хватило, да так, что жар полыхнул куда сильнее, чем ожидал Макар.
Жахнуло. Загудело. Закрутило в две стороны рыжие огненные цветки. Макар прыгнул, целясь прямо в полуоткрытый выход, когда его сильно толкнуло в спину, больно ужалив чем-то острым в плечо, ближе к шее…
Но он вылетел, как пробка из бутылки, приложился о камни со льдом, навалился на дверь, захлопывая ее и жадно вдыхая воздух в легкие. Смог. Справился. Молодец.
Теперь осталось главное – удрать отсюда. И лишь бы ничего не случилось с катером за прошедший день, лишь бы ничего не случилось.

Ичиги скользили на подмерзшей земле и осыпающихся камнях, Макар, дважды упав, взобрался на высокий пригорок. Чуть правее скалы, где любили когда-то плескаться лахтаки, в узкой бухточке стоял на приколе «Енисей». Это было хорошо, просто замечательно! Бухту не забило, и не перекрыло наломанным льдом, катер покачивался на чистой воде, его лишь слегка обступала шуга, но это ничего. Четыре бочки виднелись на корме, еще три – стояли на причале. Перед въездом на пирс, стоял брошенный близнецами ровер. В душе привыкшего к Васильевскому порядку Макара поднялась волна негодования: вот говнюки, машину бросили! Но тут же он опомнился: их больше нет. Некого ругать.
Макар одернул себя, не время оплакивать мертвых! Сперва – выжить! Он перевел взгляд левее: метрах в трехстах, окутанный туманом, плавучий остров-кит подошел вплотную, встав параллельно обрывистому каменистому берегу. Макар припал к земле, чтобы его не было заметно. Одна за другой со спины кита на землю спрыгивали твари: две, три, десять… Их было слишком много на одного Макара.
А за спиной хлопало, трещало, подвывало на ветру. Макар обернулся: огонь жадно пожирал Треугольник. Из лопнувших от жара окон-иллюминаторов вырывались языки пламени, изо всех дымоходных труб чадила жирная гарь. Чему там вроде бы гореть, металл да утеплитель? Но нет, небольшие запасы нефти для печей, спрятанные от прожорливых песцов и вездесущих леммингов шкуры, натопленное сало моржей для готовки и ламп-коптилок; вязанки драгоценного плавняка лежавшие прямо в жилых помещениях, чтобы сухое тепло печек вытянуло из древесины намерзшую воду.
Треугольник сжираемый изнутри пламенем, умирал. Вернее, уже умер, став склепом для своих жителей и незваных гостей. В груди Макара что-то сдавило: это был его дом. Но это было уже историей. Твари, привлеченные с берега светом и теплом огня, приближались к жилым модулям. Ждать было нельзя.
Макар буквально скатился по крутому склону, чуть не потеряв в глубокой трещине топор. Почему ровер с полуразгруженными бочками так и остался стоять на подъезде, Макар определил с первого взгляда: кардан, длинная коленчатая железяка, соединявшая мотор-редуктор и задний ведущий мост, попросту лежал на земле. Видать, перегрузили мототележку близнецы, самодельная конструкция не выдержала, вот болты и срезало. Но это уже было неважно.
Макар порылся в рундуке под сиденьем, выудил на свет несколько бутылок с зажигательной смесью, два запасных баллона со сжатым воздухом, гарпунное ружье и гарпуны. Пригодится? Да, наверняка. Хотя от автомата с парой магазинов Макар бы совсем не отказался. Нет-нет да и бросая затравленный взгляд на край гряды позади, он прикрутил баллон к ружью, и зарядил гарпун. С резким «пшик» открылся клапан баллона, а стрелка манометра подпрыгнула до конца шкалы, подтверждая, что баллон полон. Ружье к бою готово. Распихав в нашитые кармашки бутылки с огнесмесью, Макар закинул пояс-сумку на плечо, прихватил «зажигалку Семецкого» и побежал к «Енисею».
Первым делом он скинул швартовочный трос с бетонной тумбы, пока только один, самый дальний, с носа. Держа ружье наготове, он обшарил палубу, рулевую рубку – мало ли какой пассажир мог пролезть. Откинув люк машинного отделения, спустился к двигателю. Дела были не очень: двигатель давно был на холоде – оброс изморозью, и просто так его не завести. Заправив смесью мазута и керосина бачок обогревателя и как следует накачав давление, он разжег горелку, напоминавшую примус, под поддоном двигателя. Масло в движке, ставшее на холоде колом, должно прогреться.
Коченевшие от промерзшего железа руки, никак не слушались, живя своей жизнью, он пролил мазут на пол. Нервы позвякивали ледяными струнами от шороха ледяной крошкискребшихся о борта ломаных льдин. Было страшно, чертовски страшно.
Сдохнуть? Нет, умирать после стольких лет выживания на голом куске льда, по ошибке названого островом, совсем не хотелось. Но втройне не хотелось превратиться в непонятного урода. Он вытер лоб, вспотевший под капюшоном парки, – надо было взять себя в руки и заняться делом. Потряхивало от обжигавшего вены адреналина, Макар чувствовал, как твари рыщут по берегу, выискивая его следы. Охотники в костяных масках были где-то рядом.
Трясущимися руками Макар зажег еще несколько коптилок, чтобы согреть топливопровод. Солярку, конечно, смешали с керосином, чтобы не превратилась на морозе в кисель, но, черт возьми, эта соляра, возможно, была старше его самого! Сквозь сталь борта оглушительно загрохотало, катер качнуло на привязи и ударило бортом о понтон пирса. Макар, помедлив, выглянул из машинного: там, где стоял невидимый из-за холма Треугольник, оседала пыль, а с неба падали камни и ошметки стеновых панелей.
Макар вспомнил, что когда-то Васильев намекал о небольшом запасе взрывчатки. Они все это время жили на бомбе? А огонь, видимо, до нее добрался.
Закрыв люк в машинное отделение, он перебрался в рулевую рубку. Пощелкал тумблерами оживляя энергосистему катера. На панели зажглись лампочки, чуть дрогнув стрелками проснулись приборы: аккумуляторы заряжены наполовину, топлива меньше, чем пол бака, – это, конечно плохо, но бочки на корме решали и эту проблему. Стрелки температуры масла и топлива пока лежали на нуле. Можно, конечно, попробовать завести прямо сейчас, но жужжание стартера и хлопки в выхлопную трубу наверняка привлекут внимание. Время стремительно уходило.
На корме у фальшборта стояло четыре бочки по сто литров. Много? Да смотря куда идти, до большой земли могло и не хватить. Загрузить больше топлива пока греется мотор? Хорошая мысль. И время скоротает и каждого шороха бояться не будет за работой.
Макар набрал немного мазута в котелок, поджог и выставил на палубу. Ухватил поудобнее ружье и направился к бочкам на берегу. Первая бочка гулко стучала по каменной крошке, кряхтела по намерзшему на бетонных плитах пирса льду. Перекатывая бочонок, Макар то и дело подслеповато косился на каменистую гряду, скрывавшую Треугольник, и наверняка снующих там тварей. Перекинув шторм-трап, он вкатил бочку с керосином на палубу. Немного подумав, Макар прихватил котелок с горящей нефтью и поставил на швартовую тумбу поближе к берегу.
Со второй дело пошло быстрее, но все равно сквозь шум катившегося бочонка то и дело мерещилась гортанная перекличка существ. Макар замер прислушиваясь: свист ветра, шелест волны. Вот только ни криков птиц, ни писка почти всегда снующих под ногами леммингов. Это настораживало. С края гряды сорвался камень и с хрустким перестуком скатился по склону. Макар чуть не выстрелил гарпуном. Даже от неожиданности немного сдвинул рычаг открывания клапана, ориентируясь только на звук, глазам-то он давно не доверял. Бросив емкость с топливом на полпути, Северов побежал на берег.
Сковырнул топором пробки на обеих бочках и обильно полил керосином землю вокруг широкого пандуса, заходящего на пирс. Когда придет время заводить дизель, на шум обязательно явятся гости, а горящий керосин охладит пыл охотников, – так, по крайней мере, надеялся Макар.
Вернувшись на катер, он первым делом проверил температуру: масло все еще «лежало» на нуле. А вот топливо от нуля чуть оторвалось – это было уже что-то! Макар переключил тумблер «старт» в первое положение, сквозь палубу послышалось гудение топливного насоса, нагнетающего горючку в систему. Но оранжевая лампочка «свечи накала» молчала, движок бы еще слишком холодный, и умная электроника не давала «добро» на прогрев камер сгорания.
– Черт, быстрее! – Макар осмотрелся во все иллюминаторы. Пока было пусто, но это пока. Нефть потихоньку догорала в котелке, стоявшем на краю фальшборта. Красное пламя жирно коптило, дым, чуть поднявшись над катером, тут же смешавшись с редкими снежинками, оседал черными хлопьями на палубе.
В чем минус плохого зрения, когда на улице царят полярные сумерки? Да в том, что хреново видишь, даже если активно светишь себе фонариком. У Макара фонарика не было, коптивший небо котелок и лампочки подсветки приборной доски не в счет. Но маску из моржового черепа с торчащими в небо клыками, прижатую к боковому окну рубки, он рассмотрел. Морж, одолживший свою голову для маски с криво пробитыми отверстиями для глаз, был явно не обычный – бивня оказалось три.
Они стояли и смотрели друг на друга секунды две-три. Макар, изображая статую, понимал: их разделяет тонкая пластина из твердого и закаленного, но всего лишь стекла. Успеет ли поднять гарпун? А выстрелить? Паразит, управлявший телом, будто не понимал, почему видит свою жертву сквозь преграду. А может, копался в памяти бывшего человека, подыскивая ответ? Резкий писк зуммера, сообщивший о готовности двигателя к старту, взорвал тишину.
Длиннопалая грабля с громким хлопком пробила стекло, желая вцепиться Макару в горло когтями. Макар успел откинуться назад больно ударившись об пол, и выжать спусковой рычаг пневмогарпуна.
«Ш-шд-ду!»
Два килограмма заточенной стали, ударили существо в бугристую от наростов грудину, снизу вверх. Гарпун был тяжелый, а давление в баллоне слишком высоким, и все для того, чтобы пронзить тридцать сантиметров костей, сала, мышц и прочной шкуры моржа-клыкача. Пробитая насквозь тварь, взбрыкнув ногами, по широкой дуге улетела за борт.
Поднявшись, Макар кинулся к панели управления и вдавил кнопку «старт».
Двигатель недовольно заворчал стартером: «в-во, в-во, в-во», и не завелся. Макар будто, как в прошлый раз, услышал совет Васильева, «погоди», и отпустил кнопку. Через секунду, раздался писк, засветилась лампочка «свечи накала». Чуть помедлив, он вдавил черный кругляш. Оглушительно выстрелив из выхлопных труб, двигатель запустился.
– Е-есть! – закричал Макар. – Спасибо, Дед!
Все, чему учил Васильев, даже мимолетные советы – и те пригождались. Правда, радость оказалась недолгой: движок работал с перебоями. Палубу будто колотило изнутри, дизель не рычал на одних оборотах, а, будто вот-вот грозя заглохнуть, успевал «подхватить», из выхлопной трубы то и дело летело пламя. А еще – две быстрые тени мелькнули на косогоре и устремились к подъему на пирс.
Зарядить новый баллон Макар уже не успевал. Он отбросил ружье и, выскочив на палубу, вынул две бутылки из бандольерки и поджог. Обе горящие кометы разбились у ровера, расплескав жидкий огонь. Разлитый керосин вспыхнул. Огненная стена поднялась, преграждая охотникам дорогу. Прогремел взрыв, мотоповозка разлетелась на части, раскидав обоих охотников в стороны.
Утробное рычание тварей, звавших на помощь своих сородичей, было слышно даже сквозь ухающий на нестабильных оборотах движок. Макар скинул кормовой трос и бросился в рубку. Бежать прямо сейчас – единственный вариант. Оглушительно ревя движком, «Енисей», расталкивая покатым носом льдины, направился к выходу из бухты.
– Хер вам, падлы! – крикнул Макар, и показал средний палец сгрудившимся на берегу существам. Отойдя от земли метров на сто, он направил катер вдоль берега, пытаясь рассмотреть. Станции больше не существовало.
Торчавший иглой флагшток с давно истрепавшимся триколором исчез вместе с главным модулем. Составленные один на один стеной морские контейнеры, защищавшие Треугольник от штормовых ветров, раскидало по сторонам. Все, что Макар мог разглядеть, это поднимавшийся от земли черный дым.
Макар развернул катер и направил его в открытое море. Усевшись прямо на пол, он попытался думать, что ему делать дальше. Еды нет, воды нет. Снастей тоже нет. Правда, есть несколько костяных копей и топоров – обязательный по требованию Васильева арсенал на любом месте работы.
– Дед, что же мне делать?
Катер будто налетел на скалу, накренился на бок, зачерпнул бортом воды, Макара швырнуло о стену. Корму подбросило вверх, движок, освободившись от сопротивлявшейся воды, завизжал, идя в разнос. «Енисей» ухнул в воду, как с горки. Макар, ухватившись за стенной поручень, выглянул в окно, убедившись, что по курсу чистая вода, рванул рычаги оборотов двигателя на максимум. Катер, будто получив пинка, рванул вперед. Из воды появился горб, фонтан воды ударил в небо. Раздался рев. За кормой, преследуя катер, всплыл кит!
Спина, покрытая валунами бугров и наростами, из которых в такт дыханию исполина, как из выхлопных труб, тугими струями выстреливал туман. Из воды с боков стали выныривать косатки, на которых верхом сидели жуткие длинношеие уроды в костяных масках. Макар перезарядил гарпун, вытащил на палубу все топоры, бутылки с огнесмесью и копья, понимая, что эти мутанты его не отпустят. Они охотятся, и он, Макар Северов, для них дичь.
Кит снова вынырнул из воды, поднимая над поверхностью свой огромный уродливый горб. С хрустом, горб раскрылся. Посреди влажно блестевшего мяса сидела четырехрукая горилла с крокодильей пастью на длинной изгибавшейся шее, в огромной короне из длинных загнутых бивней.
Вожак? Матка?
Горилла махнула лапой с зажатым в ней копьем, указывая навершием из зубастого черепа прямо на Макара. Мотнула из стороны в сторону сморщенными мешками кожи на груди, очень уж похожими на женские сиськи, и заклокотала.
Движок катера ревел на максимальных оборотах, грозя перегреться и сдохнуть, но упорные паразиты не отставали. Косатка выпрыгнула из воды по левому борту, монстр спрыгнул со спины дельфина-переростка и уцепился за борт, но Макар не дремал: длинное копье, пробив костяную маску и череп владельца, улетело в пучину. Косатки стали выпрыгивать одна за другой, высаживая десант и окружая катер, беря в кольцо. А строго позади, в белом пенном следе, оставляемом «Енисеем», нагонял горрило-кит.
Новая тварь повисла, уцепившись за фальшборт, Макар успел отрубить пожарным топором когтистую граблю и раскроить череп паразита. Костяной топор, выхватив из-за пояса, он швырнул в мутанта, только поравнявшегося с катером. Северов понял, что ему не уйти, и принялся дырявить клыком-гвоздодером бочки, стоявшие на палубе. Помирать, как говорится, так с музыкой!
Керосин разливался, уходя сквозь щели в борту, оставляя на черной воде маслянистый шлейф. Следом в воду полетел котелок с горящей нефтью. Разлитая по воде почти тонна керосина вспыхнула.
Макар не стал ждать, когда объятый пламенем кит вместе со своей наездницей в короне нырнет под воду, а вскинул гарпун. Стальная палуба, провонявшая керосином, скользила и плясала под ногами, мешая целиться. Острое жало с подпружиненной планкой-стопором качалось из стороны в сторону. Дизель, крутивший винт на предельных оборотах, плескал пламенем из выхлопных труб и выл умирающим моржом.
Задеревеневшие от стужи пальцы, сжимавшие сталь ружья, он не чувствовал, покалывание и боль давно прошли. Макар, щурясь от ледяных брызг, обращался к безмолвному небу, укутанному серыми облаками, и мысленно просил помочь и направить руку. Просил позволить ему отомстить за смерти – прошлые и настоящие. Выбрав момент, когда горб-панцирь с костяным хрустом стал закрываться, Макар выдохнул и дернул рычаг клапана.
Стальная игла ударила матку в округлое брюхо чуть ниже болтавшихся кожаных мешков, оглушительный рев ударил по ушам. Тварь, выронив копье, клацала от боли пастью и молотила по воздуху всеми четырьмя руками. Кит, будто налетев на препятствие, вильнул вправо, заваливаясь на бок, вскинул хвост и ушел под воду. Успевшие зацепиться за борт катера охотники кеглями посыпались в воду.
Мир вокруг пошел волнами, Макара скрутило от боли, уши заложило от собственного крика. Он повалился на палубу. Внутри головы, расплескав жидкое пламя, взорвалась звезда, и наступила темнота.

Холод веков-2

Тварь проснулась.
Неземной холод, державший ее в плену больше тысячи лет, ее же и спас. Клетки самой Твари и оставшейся Силы выжили, в одно мгновение отправленные в криосон, какого не могли добиться лучшие умы планеты двадцать первого века.
Он или она (Тварь этого не помнила наверняка) всплыла на поверхность, слабая, еле дышащая, не понимающая ничего. Ее выбросило на берег, рядом с огромной скалой, целиком из металла, пахнущей чем-то едким и несколькими десятками людских жизней, запертых внутри нее. Тварь не знала, что рядом с ней, выброшенный на берег Волной, умирал сторожевой корабль с экипажем. Ей было это не нужно, она увидела главное – возможность поесть.
Но перед этим она замерла, сидя на корточках и глядя на небо. Черное, сплошь закрытое тучами, с полыхающими внутри странными огнями. Земля умирала, и Тварь ощущала это всей своей сутью, боясь и одновременно радуясь. Сила, проснувшись вместе с ней, подсказывала, что теперь у них все будет хорошо, что теперь не стоит бояться сестры и ее Силы. А здесь и сейчас, посреди странно ядовитой жизни, убивающей своих детей, Тварь будет на своем месте. Так и вышло, Сила защитила ее.
Тварь прикончила оставшихся в живых моряков и жила месяц на судне, восстанавливая свои силы и знакомясь с этой новой Землей. Земля ей понравилась. Люди, те самые жалкие слабаки, столько раз мешавшие семье Твари своей организованностью, сдались быстрее остальных на планете. Их хилые тела не выдерживали нового мира, чахли, болели и умирали. Тварь делала вылазки, смотрела на крошечные поселки, где люди были сильнее, добиралась до городков, где жизнь умирала куда быстрее. И везде, стараясь не наделать ненужного шума, просто убивала, ела и отдыхала.
Потом возвращалась в логово, не зная, что это полуостров Ямал, и ждала, наблюдала, старалась учуять свою сестру. Но пока та никак не отзывалась, и тварь успокаивалась.
Время шло, за первые десять лет своей новой власти Тварь прошла вглубь материка, исходила вдоль побережье, искала новые угодья и пыталась восстановить Силу для создания собственной стаи. Пока у нее получалось с людьми и теми, кто недавно был ими. Звери изменились чересчур сильно, хотя порой у Твари получалось, и как-то раз ее отряд пополнился даже двумя огромными волками, напоминавшими Твари про древность, когда такие бродили рядом с пещерными медведями.
Люди… эти создания поменялись сильнее, чем помнила Тварь. Да, накоротке люди ничего не могли противопоставить ей, особенно без своих громко грохочущих странных вещей, посылающих острое, горячее и болезненное. Как-то Твари пришлось отлеживаться не меньше месяца, затягивая в себе дырки, оставленные особенно больной громыхалкой. Тварь не знала, что напоролась на караван бывших военных и закрепленный на едва-едва работающем снегоходе ПКМ, пулемет калибра семь шестьдесят два миллиметра.
Тварь научилась быть осторожной, старалась заранее уловить легко узнаваемые запахи, идущие от страшных вещей из металла, так больно бьющих в руках людей. Со временем, сумев взять к себе в стаю нескольких, Тварь училась понимать звуки, издаваемые ими. И даже преуспела в этом, как-то раз обыграв поисковую партию, отправленную по следам стаи в глухую пермскую тайгу, спрятавшую Тварь и ее спутников.
Примерно тогда же Сила, долго спавшая внутри, наконец-то очнулась полностью. Выпущенные в упор из трех АКМ пули не причинили ей большого вреда, когда Тварь, потеряв большую часть стаи, сама пошла в атаку, превращая охотников в дичь.
К началу второго десятилетия новой эры Твари старики-охотники племен саха, коми, вотяков, остальных, почти до остатков юкагиров, вспомнили древние легенды, записанные узорами на старых накидках шаманов, еще сохранившихся на островах, спрятанных подальше от людей. Так было всегда, так осталось и после Войны.
Старики многих выживших родов, в годы сжигающего Неба ушедших подальше, отправили гонцов, снарядив тех всем лучшим. Отправили, чтобы собрать людей вместе и снова, как много веков назад, попробовать уничтожить злых демонов-абасы, снова пришедших на земли людей.
Тварь поймала одного из гонцов, зайдя к нему в тыл и выпустив на тропку своих волков. Гонец попытался сбежать, но Тварь обратила его, заставила слушаться и отправила обратно. Тварь училась, находя себе место в новом мире. Пусть ее Силы хватало лишь на десяток не самых сильных созданий, пусть Тварь не могла стать отцо-матерью, забыв о своем поле, но жить хотелось очень сильно.
Как Тварь поняла, что объединившиеся силы невысоких охотников страшнее любой экспедиции военных с их обжигающими трещотками? Генная память, поддерживаемая пусть и больной, но все равно мощной Силой, подсказывала о бегстве с дальнего восточного континента, когда семья Твари потеряла все и всех. Там тоже были людишки с темной кожей, вооруженные луками со стрелами, дубинами, копьями и простыми ловушками, верно. Только те, как и эти, разделенные половиной мира, не пытались научиться и приспособиться к суровой жизни-охоте. Они просто рождались с этим в крови и все.
Тварь, прокравшись к большому низкому дому, спрятанному посреди снежного поля, окруженного тайгой, обманула сторожей и выставленные секреты с дозорами. Тварь, проснувшись от тысячелетнего сна, помнила многое. И ходы, сделанные прячущимися от нее людьми из племени белоглазой чуди, длинные и удобные, никогда бы не забыла. А место, куда вели те, было таким же священным и полным энергии, как и сам дом старого шамана, приютившего совет охотников и своих коллег.
Тварь, затаившись под досками, в большом подполе, посреди пушистых шкурок, сушеного, вяленого и соленого мяса, ягод с грибами и прочих припасов, слушала, пытаясь понять. И атаковала, дождавшись своего момента.
Тварь была права, оценивая опасность охотников севера. Она убила многих, но многие выжили, уничтожив стаю Твари, рвущуюся к ней на помощь. Ранили саму Тварь и погнали ее тем же путем, по которому тысячу лет назад та убегала от сестры. Погнали ее к ревущему северному морю, мертвенно холодному и черному, полному льдин и пустоты. И там, сумев оторваться, Тварь увидела и почуяла страшное.
Сестра не просто выжила и смогла найти себе стаю. Нет.
Силы Сестры выросли неимоверно. Тварь спасло только одно: Сестра решила поселиться в море, превращая встреченных морских людей-рыбаков в чудовищ, следующих всем ее приказам. Она обратила огромное животное, уходившее на большую глубину и прятавшее внутри своего измененного тела всю стаю и даже тех, кто носил стаю на себе в море.
Тварь, зажатая с двух сторон, решилась погибнуть, слабая и снова ощутившая свою болезнь. Сила, столько лет дарившая ей свободу и угрозу любым врагам, кричала, возмущалась, не пускала Тварь наполнить легкие водой и упокоиться на дне.
Ее зажали в небольшом проливе между берегом, полным смуглых охотников, ждущих своего часа, и Сестрой, смело шедшей по поверхности. Тварь спасал лишь густой туман, окутывающий все вокруг. Она забилась между камнями, когда туман вдруг озарился пламенем и огонь оказался повсюду, полыхая даже на воде вокруг Сестры. И тогда Тварь решилась на последний рывок, на самый последний…

Глава пятнадцатая

Солнце висело над горной грядой. Надвигалась ночь, но все еще было светло. Он сидел на какой-то возвышенности и глядел вниз: по заснеженной равнине цепочкой шли люди. Ну, он подумал, что это были люди, в тяжелых балахонах из шкур, вооруженные копьями. Их было шестеро. Макар видел сон, наверняка именно его, так как прекрасно помнил про остров и погоню на катере. А шестеро тем временем, дойдя до распадка, уходящего в жиденький лесок, постепенно удалялись. Он направился следом.
Макар припадал к снегу, нюхал след – это было даже забавно и знакомо, особенно после всего, что с ним случилось. Побыть в шкуре охотника, почему нет? Он ощущал запах снега, хвои, тяжелый звериный дух. В ветвях деревьев шумели какие-то птицы, где-то рычали, и это пугало. Страх заставлял дрожать, заставлял бояться смерти и неудачи – но это же сон, чего бояться?
Макар петлял между деревьев, двигаясь вдоль тропы, проложенной людьми. Он понимал, их слишком много, одному против шестерых с копьями не выстоять, убьют. Он понимал это и соглашался сам с собой во сне. Потому выкопал снег у основания огромной ели и забрался под хвою. Было тепло. Правда, не хватало огня. Но это же охота, и зверь рядом – какой огонь, нельзя.
Макар был один, он точно знал, что никто не придет на помощь, но не ощущал тоскливого одиночества. Наоборот, был уверен – его ждут там, дома. Ждут, когда он вернется с победой и принесет добычу! Макар уснул. Да, он, видимо, уснул во сне потому как, проснувшись, раздвинул лапник и увидел темный лес, залитый бледным лунным светом.
Лагерь тех шестерых был впереди, он отчетливо слышал громкий храп, чуял запах костра и еды – мяса. Люди ели жареное на костре мясо. Голод тут же напомнил о себе, сводя нутро тугим клубком. Макар с удивлением ощущал сосущий в брюхе голод и немного злился, ведь когда он проснется, это чувство никуда не исчезнет: на катере нет еды и воды. Но это же все потом, сейчас главное отдохнуть, выспаться и досмотреть необычный сон.
Макар догадывался, что будет дальше. Иначе зачем было ждать когда группа встанет лагерем и заснет?
Часовой зевал на посту, ходил по периметру лагеря, ковырял что-то пяткой копья в снегу и вообще, как бы сказал Васильев, проявлял беспечность. Подкравшись вплотную, Макар в прыжке вцепился в горло охраннику. Это был не человек. В едва пробивавшимся сквозь еловый лапник лунном свете лежала мохнатая обезьяна со сплющенным носом.
Получилось шумно. Лохматый умирал, громко хлюпая хлеставшей на снег кровью и сипя разорванным горлом. Лагерь всполошился, «люди» загомонили, что-то рычали, зажигали факелы. Макара из сна это не смутило, убивать, выманивая по одному, намного легче. Дичь металась меж деревьев, ощетинивалась копьями с костяными и каменными наконечниками, выжигала тьму коптящими факелами. А он убивал. Рвал глотки, ломал ноги и крошил черепа. Макар из сна ликовал и наслаждался вкусом крови на зубах. Макар, смотревший сон, включался в игру.
Лежать в лесу на радость местному зверью осталось четверо. Двое – один из которых вожак – ушли. А Макар шел именно за вожаком, гнал жертв вперед, слышал хриплые перекрики, ощущал их страх, горчивший морозный воздух. Он нагнал их в слепом ущелье.
Отвесные стены, покрытые льдом, уходили вверх под прямым углом, образовавшийся проход изгибался зигзагом. Ущелье становилось уже с каждым шагом, а впереди метрах в ста оно заканчивалось глухой скалой, превращая ущелье в каменный мешок. Макар не торопился, видя, как мечутся эти двое, пытаясь вскарабкаться по обледенелой скале.
Макар из сна был Смертью, и ему это нравилось.
Широкоплечий, могучий, укутанный в шкуры зверолюд, стоял, держа копье, готовый к бою, к последней драке. Во взгляде вожака читалась решимость и сила привыкшего брать на себя заботу об остальных, и Макару был хорошо знаком этот взгляд. Вожак закрывал собой мохнача поменьше. Макар, пользуясь хорошим зрением из сна, без труда разглядел в свете звезд подростка. Отец и сын?
Макар оскалил зубы, все еще соленые от крови: он шел за головой вожака, так почему не принести две головы?
Да, в тени могучего вожака прятался тщедушный испуганный подросток, и в его глазах плескался страх. Это было хорошо, он уже был мертвецом, оставалось лишь нанести последний удар. Макар не спешил, он наслаждался – страх загнанной жертвы подпитывал. Скрежет камней и хруст крошащегося льда, он услышал и вовремя отпрыгнул. Первый камень с грохотом ударился в место, где только что стоял Макар. Но он отвлекся и чуть не пропустил удар копья – оскалив зубы, вожак ринулся в атаку. Макар из сна успел отбить тонкое древко, и каменный наконечник лишь чиркнул по плечу. Но дело было сделано: валун, упавший с отвесной стены, придавил ноги.
Макар был жив, но его пожирала изнутри боль и не только от раздробленных в кровавую труху ног. Его терзала мысль о неудаче: они перехитрили его. Это не он загнал зверей в ловушку, а сам стал добычей.
Мысль о том, что он не вернется и не получит из Ее рук маску Воина-Охотника, прервал наконечник копья. Макар чувствовал, как зазубренный камень хрустит его костью, разламывая глазницу. И в последний момент, когда Макара из сна накрыла темнота, он услышал далекий зов. Слов он не слышал, не мог разобрать. Но звали именно его. Так когда-то Макара ласково и требовательно звала мама со двора обедать.
Вскрикнув, Макар проснулся.

Он лежал на палубе, он замерз, его терзал голод и боль от копья, пробившего наконечником глаз и затылок. Макар все еще слышал этот зов, повернув голову, он даже мог определить каким-то образом сторону, откуда он исходил. Но вокруг, куда ни глянь, плескался океан, а двигатель «Енисея» молчал.
Ему было холодно, но тело горело. Запинаясь и падая удалось доковылять до люка, ведущего в рубку. Руки скрючило и пальцы не слушались, открыть стальную дверцу удалось с третьей попытки. В том, что проблема не плевая, Макар, понял уже с порога: на приборной панели не горели индикаторы. Макар опустился в заиндевевшее кресло и стал растирать руки, чтобы пальцы хоть как-то гнулись.
Сон, такой странный и необычный, отпускал. Но боль в затылке и голод, режущий живот тупой пилой, никуда не делись. А еще – он видел. Перед глазами больше не плескались цветные пятна и черные точки. Он в мельчайших деталях разглядел морозный узор на стекле, как и черную, въевшуюся в каждую пору на руках мазутную грязь. Как такое возможно?
Снова видеть хорошо было почти невыносимо, резкость окружающего мира причиняла боль четкими красками: черно-зелено-красным небом, серо-черной водой, огненно-рыжей сталью рубки в полосах когда-то синей краски. Он больше не слепой, и это здорово! Но что толку от зрения, если он умрет от голода или, что вероятнее, от холода?
Руки казались надутыми варежками и все еще плохо слушались, но хотя бы их больше не крючило судорогой и со стальной плитой двери машинного отделения он справился. Когда люк откинулся в сторону, Макар увидел воду. Студеная морская подернутая ледком вода плескалась выше стеллажа аккумуляторов. Двигатель, массивный, увитый трубками и проводами, покоившийся на стальных опорах, едва виднелся, его затопило, он заглох. А вода все пребывала, и это был конец.
Бороться и потерять всю семью, потерять Треугольник, отбиться на катере от паразитов на касатках – и все ради того, чтобы в конце концов сдохнуть вот так?
Макар опустился на палубу, оперся спиной о железо. Бороться дальше не хотелось. Мыслей не было. Вернее, где-то в глубине черепушки полыхали огнем ровно две: жрать и вычерпать воду. С едой было херово. Но вот где-то было старое ведро… Он заставил себя встать. Нет, не так, он заставлял каждую часть своего организма по-отдельности: левую ногу подтянуть, согнуть в колене уперев рваный ичиг в палубу. Так, хорошо. Теперь тоже самое правой ногой, замечательно. Разогнуть правую руку ухватиться за продолговатую трубу, торчавшую загогулиной из стены прямо над головой. Ухватился? Пальцы не сжимаются? Так сожми их другой рукой, дебил. Отлично! Теперь упрись ступнями в пол, подтянись на руке, встань. Да спина, да затылок, да колени – я сказал ВСТАНЬ! И иди, блядь, спасай себя. Сам, больше некому. Спасай, иначе все окажется зря.
Он снова и снова бросал ржавую бадейку на веревке в трюм, зачерпывал до самых краев, втягивал на палубу и выплескивал. Прошел час, или все десять, одежда и руки покрылись коркой льда, а он все черпал. Но вода успевала прибывать, тонкая струйка била из-под заплатки, кривой гребаной железяки, хреново приваренной на борт. В какой-то момент силы оставили Макара, и он упал там, где стоял.
Голод жрал изнутри.
За все годы, прошедшие на острове, с едой бывало всяко, бывало и голодно. Но не так, как сейчас. Перцу поддавала и боль, пульсировавшая в затылке. Над бортом мелькнула искра. Затем еще и еще. Макар, привлеченный блеском, подполз к фальшборту, чтобы рассмотреть, что же это было. В свете переливающегося в небе северного сияния живыми огоньками из воды выпрыгивали рыбины. Косяк рыб спасался бегством от стаи из трех самых обычных белух, показавших спины над поверхностью. Макар едва подавил острое желание прыгнуть за борт, успел остановить уже занесенную ногу.
«ЖРАТЬ! ЖИТЬ! ЖРАТЬ! ЖИТЬ!» – билось в мозгу, пульсируя в такт с болью в затылке. Как скидывал второпях одежду он не заметил. Опомнился, лишь когда вода обожгла ледяным пламенем, и поплыл. Макар загребал руками, рассекая морскую воду с ледяной крошкой, догоняя стаю рыб и ныряя вместе с белухами. Едва живой, он забрался на катер, держа в зубах полуметровую рыбину.
Сгорбившись на палубе и дрожа от холода, он раздирал пальцами жесткую шкуру, отплевывался от чешуи и жрал. Макара рвало сырой рыбой и ее потрохами, но он загребал ладонями то, что пролилось, и снова запихивал в рот. Было одновременно безумно вкусно и до блевоты ужасно.
Наваждение прошло, когда от рыбы остался обглоданный костяк с разгрызенной в труху головой, а в брюхе поселилась приятная тяжесть. Макар не понимал, что с ним происходит. Но понимал, что происходит однозначно не правильное. Волосы на голове и борода смерзлись на ветру в сосульки, Макар подполз к успевшей застыть одежде и второпях стал натягивать на себя. После забрался в рубку, закрыл дверь, свернулся в углу и впал в дрему.
Макар в этот раз спал без снов, далекий зов хоть и звучал эхом в голове, но теперь еле слышно. Проснувшись, он ощутил прилив сил, и что главное, Макар не мерз, попросту не чувствовал холода! Это было здорово, но странно. Кстати, всплыло воспоминание о первом охотнике, которого подстрелил Васильев; неАшот говорил, что это существо само себя согревает, говорил про какие-то органы-паразиты и вены-шланги. Задрав рукава успевшей высохнуть парки Макар ничего такого не обнаружил, руки как руки. Боль снова остро клюнула в затылок.
Макар занес руку, чтобы проверить, что там, но остановился: было страшно. А вдруг? Решившись, он медленно провел ладонью по шее и под пальцами явственно ощутил бугорок, мягкий и податливый на ощупь, тут же отозвавшийся разрядом в затылок. Страх огненной волной пробежал с головы до пят. Порывшись в рубке, Макар нашел острый обломок зеркала. Его пришлось разломить надвое, чтобы рассмотреть шею.
Один кусок он поставил на окно, просунул между стеклом и задубевшим от времени резиновым уплотнителем. Второй обломок занес над головой, и при свете северного сияния принялся осматривать себя в отражение. Осколок выпал из руки, брызнув осколками на полу: на шее ближе к голове виднелся тот самый нарост, такой же, как у мертвой нерпы, похожий на гриб. Земля ушла из-под ног. Теперь даже если он выкарабкается, он труп. Ходячий и жрущий людей, но труп.
Макар злился. Злился на себя, судьбу, на мир, на всех! Он помнил свое решение: лучше сдохнуть, чем превратиться в не пойми что. Тронутый ржавчиной нож блеснул в руке. Оставалось лишь полосонуть им по венам на руках, и все. Можно, конечно утопиться, но как-то сложно. Лучше, конечно, застрелиться, надежнее.
Макар занес нож для удара.
Мысль о бродящем по миру кадавре Макаре Северове бросала в дрожь. Лучше смерть.
Он поднес острие к руке, готовый чиркнуть по венам, но пальцы тут же сковало, вывернуло, а нож, выпав из ладони, звякнул о палубу.
«Страх – штука такая», – решил про себя Макар, и подобрав нож, снова его уронил. Несколько раз подряд. Тварь, сидевшая у него на затылке, умирать никак не желала. Можно было себя спалить, облиться смесью керосина и дизеля, а потом поджечь, но сливной кран затопило в машинном отделении. Да и судя по жирному пятну, топливо разлилось в трюме катера.
Макар бродил кругами по катеру, всматривался в водную гладь, в небо, сыпавшее пока еще редкими снежинками. Он думал. Жить, как ни крути, но хотелось. Хоть безногим и безруким, но жить. А тут! Он уселся на борт.
«Может, обойдется? Ашот же ни во что не превратился, внешне, по крайней мере. Мозгами двинулся, или уже был двинутым, но скрывал хорошо», – Макар думал, и что бы он ни выдумал, «Енисей», набиравший в трюм воду, в итоге поставит точку. Ветер стих, с неба, переливавшегося холодным северным огнем, крупными хлопьями летел снег. Макара засыпало, превратило в сугроб, но ему было все равно.
Снег валил сплошной стеной, не помогало даже улучшившееся зрение. А он все так же сидел. Слух раздражал гул. Сначала далекий, но с течением времени усиливавшийся. Низкий гул, плеск разрезаемой волны, стон металла. Почти заснувший в снегу Макар стряхнул с себя сугроб, всматриваясь в снежную круговерть: что-то приближалось.
Огромное, закрывшее собой половину неба и продолжавшее увеличиваться. Да, он желал смерти, желал вот прямо сейчас, но страх перед неизвестностью брал свое. Темное нечто, разрезая широким носом снежные сумерки и черную воду, превратилось в корабль. Огромное судно медленно приближалось, грозя раздавить казавшийся щепкой «Енисей». Макар заметался по палубе: что делать?!
Ну а что можно сделать, грести руками? Так катер совсем не весельная лодка. Да и с ней такой фокус не прошел бы, нужен двигатель. А движок, тем временем, давно залило в машинном с головой. Нос исполинского корабля, куда как большего, чем танкер, что разбился у Земли Франца-Иосифа, занял собой, казалось, все пространство и вот-вот, подомнет катер, стоявший правым бортом. Макар уже собирался прыгать в воду, когда заметил болтавшийся из клюза на носу обрывок якорной цепи, волочившейся по волне. Вариантов было не много, надо только выбрать.
Кто именно из них двоих – он сам или паразит – сделал выбор, Макар не знал, на автомате влезая на крышу рубки, готовясь прыгать. В момент, когда махина уже подмяла маленькое суденышко своей массой, Макар прыгнул, уцепившись за гигантское звено якорной цепи. Стекла рулевой рубки глухо лопнули под натиском чудовища, корпус сложился, задрав винт, и с треском раздираемой стали «Енисей» исчез в волнах. Макар до последнего смотрел, как гибнет катер, спасший его уже во второй раз:
– Прощай, друг…
Цоп-цоп, вверх да вверх, по гудящей огромной цепи, стыло-ледяной, пронизывающей своим холодом до костей. Наверное, тварь, поселившаяся в нем, все же не всесильна. Макар полз, цепляясь за толстые звенья, удерживаясь сведенными ногами, напряженный так, что мышцы ныли. Но скатиться вниз, в серое и ледяное, кипевшее белым крошевом, Макар боялся. Ноги отойдут, кожа на руках нарастет, вперед, поднимайся, блядь!
Ветер выл, хватал голое тело через разошедшиеся швы или задравшуюся одежду. Кусал своими острыми холодными клыками, как пилой проходился, до слез из глаз и дрожи, продирающей, от макушки до пят.
Несколько раз чуть не сорвался, стараясь не глядеть вниз. Ледокол пер себе вперед, гулко звуча всем своим телом, отдаваясь в самом Макаре как настоящее живое эхо. Паразит спал, никак себя не проявляя, а ему только и оставалось, что радоваться недавней еде. Не пожрал бы – не смог бы подняться, это точно.
До борта Макар добрался незаметно для себя, впав в какое-то странное исступление, когда тело работало само по себе. В клюз, огромную дыру для сброса и подъема якоря, не сунулся. Пусть себе цепь мертвая и вмерзшая в основное тело мертвого, казалось бы, корабля, да ну его. Представить, как искорежит его мускулы с костями дернувшаяся цепь, у него получилось отлично. И Макар, сумев собраться, рванул дальше, стараясь уцепиться за границу борта с палубой и перевалиться туда. Вышло, и даже без ощутимого хрустального звона, которого Макар так ждал, падая вниз.
Парка чуть смягчила удар, но пришлось задержать дыхание и какое-то время приходить в себя. Боль отозвалась во всем теле, даже заставив, совершенно явственно, шевельнуться паразита. И Макар не имел ничего против, мышцы с нервами, только-только рвущиеся в беззвучном вопле, стали успокаиваться. Обезболивающее оно ему вводит, что ли?
«Идти. Смотреть. Искать тепло»
– Чего тебе от меня надо? – вопросил Макар, лежа на боку и глядя на два толстых стальных пенька перед собой.
«Идти, искать тепло. Жить».
– Гениальное решение, – проворчал Макар, пытаясь вспомнить – как правильно называется вот эта самая хреновина перед ним.
«Идти. Сейчас. Быстро».
– Угомонись, – посоветовал Макар, – а это кнехты, швартоваться чтобы. Вспомнил.
«Идти?»
– Точно. Щас пойдем.
Макар встал, нащупав на поясе единственное оставшееся что-то… костяной нож, блин, больше ничего не осталось. Ну, что нам делать?
Думать. Вспоминать. Принимать решение.
– Спасибо, – Макар прищурился, радуясь вернувшемуся зрению, рассматривая панораму перед глазами и вспоминая вдруг оказавшееся нужным барахло, впихнутое в голову Васильевым.
Это атомный ледокол типа «Арктика». Наверное. Вон там, впереди, чуть краснея сохранившейся краской, надстройка, прячущая в себе все жилые помещения, что смогут закрыть от ветра. Он сам стоит на полубаке, на носу судна, у якорей.
Ветер ударил снова, оттуда, с кормы. Принес с собой бело-серое облако непонятной хмари, так и крутящейся вокруг. Вперемежку со снегом, липким и снова полетевшим что есть сил. И запахи. Странные запахи, опасные запахи, страшные запахи. Так обычно воняют животные, хищники, не боящиеся никого и ничего. Засохшая смердящая кровь и частички мяса, оставшиеся в жесткой густой шубе. Макар прищурился, стараясь рассмотреть хотя бы что-то дальше надстройки, но серое лишь вихрилось, не пропуская взгляд дальше.
А еще ему очень сильно хотелось понять одну вещь: почему так мелко подрагивает под ногами палуба? Из-за воды и льда, расталкиваемых мощным корпусом, из-за чего-то еще? Может, от работающего двигателя, каким бы диким ни казалось предположение.
«Идти»
– Иду я, иду.
Чертова тварь на затылке проснулась и решила не укладываться на боковую снова. Посмотрим…
Краски на палубе почти не осталось, вместо нее рыжевато выглядывала наружу смесь изо льда с ржавчиной. Макар тихо крался вдоль борта, держась от него в метре, почему-то опасаясь. Что-то случилось еще там, на станции, что-то, заставившее бояться неожиданностей. Не пытаться понять и атаковать в ответ, а именно опасаться. Макару это не нравилось, но он не мог заставить себя сейчас приблизиться к борту. Казалось, перегнись через него, а оттуда, снизу, уже тянутся вверх темные хищные щупальца, стегают воздух, рассекая его и скрипя металлом под выгнутыми кривыми когтями, растущими из широких блюдец – присосок.
Он потряс головой, настолько живым показалось увиденное.
– Если я ебнусь и не смогу ничего делать, помрем оба.
«Идти. Греться»
– Тебе бы добавить немного слов хотя бы…
Макар прижал ладонь к лицу, закрывая глаза. Снег летел все сильнее, хлестко бил мокрыми плетьми прямо по роже, забивая нос и целясь в рот. Ветер обжигал, превратившись в настоящий сгусток ледяных хлыстов, жаждущих надавать человеку пожестче.
Под ногой что-то хрустнуло. Очень знакомо хрустнуло.
Макар, не отводя глаз от снежной круговерти впереди, где уже еле проглядывала рубка, наклонился, пошарил рукой. Круглое и твердое попалось почти сразу. Не круглое, вытянутое, но с плавными боками, с дырками и чем-то острым. Хотя… хотя Макар уже знал, с чем именно. Зубы, пожалуй, не перепутаешь.
Череп, заснеженный и почти отполированный, скалился на него.
– Нормально так, чо… – Макар покрутил его, пытаясь узнать – не кокнули ли его тут ударом по башке? В смысле, хозяина мертвой головы. Но ничего не увидел.
«Идти»
– Ты хоть чего новое сказал бы, что ли.
Паразит не ответил. Но Макар даже не удивился. Он в это время старательно искал рядом остатки скелета, и сильно жаждал найти большие берцовые или бедренные кости. Хотя бы что-то в качестве дубинки, что ли. С одним ножом Макар ощущал себя немного неуверенно.
Искомое нашлось быстро, хотя пришлось поползать на коленках, руками раскидывая холодные кучи, растущие на глазах. Снег летел, лип и не таял, само собой, наполняя все вокруг. И даже почти не шумя, лишь на самом крае слуха еле уловимо шурша, снег убаюкивал. Пальцы становились деревянными, хотелось упасть прямо здесь и поспать.
«Тепло. Надо в тепло»
– Спасибо.
Макар посмотрел на искомое и порадовался размерам погибшего неведомого человека. И повернулся к рубке. Замер.
Высокое. Белое. С темными глазами на совершенно белом лице. В густом плаще медвежьей шкуры. С чем-то длинным и острым в руках. Существо, чьи одежды трепал ветер, стукнуло пяткой копья о палубу, звонко и вызывающе, шагнуло назад, укрываясь в снеге.
– Недолго музыка играла…
«Опасно»
– А то я не знаю.
Выбор был невелик. Либо остаться здесь, ожидая, пока оно вернется, либо замерзнуть во время ожидания. Или идти вперед, принимая бой, уже в какой раз за последние несколько дней. И опять с неведомым противником, вот ведь.
Из серо-белой завесы пришел длинный стон, тяжелый и давящий. Так звучит металл, когда его гнут или заставляют терпеть температуру. Макар не испугался, хотя мог бы. Видно, прок от паразита все же был, пусть и незаметный.
Макар прислушался. Но разве уловишь что-то нужное и незнакомое в таком шуме, как вокруг, в шуме, рожденном великой полярной тишиной.
Скрип и легкий треск металла. Шорох падающего и застывающего снега. Гул натянутых тросов где-то впереди и шканцев вдоль борта. Вой никак не желающего угомониться ветра, лишь спрятавшегося вверху. Тяжелые удары стукающихся льдин внизу, за бортом, и едва доносящийся плеск волн, разлетающихся о корпус.
Впереди вдруг проглянулось что-то вытянутое, с ребристым и длинным поверху. Макар, только-только собиравшийся идти, замер, всматриваясь и готовый драться. И чуть не хохотнул. Это же площадка для кранов, находящаяся перед надстройкой, вот это что. Все правильно, помнил Макар рассказы Деда и картинки из книги, что читал двадцать лет назад. Вон там, по обеим сторонам, спуски вниз, на палубу, вперед до первых дверей, если те не задраены.
– И вряд ли они задраены, слышь? – Макар поинтересовался у паразита его точкой зрения, здраво ожидая приглашения в ловушку от неведомой опасности в белом.
Хорошо, Макар не против поиграть в игры. Тем более, его приз, собственная жизнь, интересует так себе. Погибнет, глядишь, даже лучше, тут паразит не помешает и, хочется надеяться, что не поднимет потом, превратив в чудовищную скотину без мозгов. Мог бы, так уже подчинил бы, наверное. Так что…
Макар замер, проследив за чем-то длинным, волнующимся на ветру. Прищурился, вглядываясь.
«Ожоги. Ожоги»
Что? А-а-а, вон в чем дело.
– Молодец, гриб.
«Живой. Не гриб»
– Вот ты и попался, говорить даже умеешь.
Паразит промолчал.
На ветру, мотаясь во все стороны, билось сразу несколько длинных лохматых парусов, светло-серого, с красными прожилками, цвета. И полотна эти Макару совершено не нравились, казались прямо живыми. Хотя, на самом деле, вроде бы растения, уходящие куда-то вверх и теряющиеся в снежном торнадо, все кружащем и кружащем вокруг огромного судна.
Надо бы обойти…
На стальной лестнице, ведущей вниз, ко второй палубе, Макар едва удержался, прокатившись последние пять ступенек. И замер на коленях, не поднимаясь и рассматривая следы. Выходило, существо ушло сюда же, потом проследовав вон туда, ко входу внутрь надстройки, само собой, не прикрытому дверью-люком.
– Вот ты падла… – Макар достал нож. – Поиграем.
Какое же огромное это судно! Он, даже задрав голову, не смог полностью рассмотреть самый верх широкой конструкции, нависающей над ним. Что-то там чернело даже выше длинной части, где вроде бы находился рулевой мостик. Интересно…
«Идти. Тепло»
– Вот достал ты… – прошептал Макар, осторожно толкая в сторону прижатую и не закрытую дверку. Кость подошла в самый раз, работая предохранителем. Свет?!
Моргающий рыжий знакомый свет, вот это что.
Макар остановился перед комингсом, не желая заходить внутрь из упрямства. Да и устал он.
– Хватит играть! Я тут один и не собираюсь грабить или еще что хуже. Мне нужна помощь!
Голос ушел внутрь металлического царства и пропал. Макар вздохнул, понимая – сглупил. Но правда же, честное слово, надоело ему защищаться и нападать. Хотелось немного спокойствия, хотелось просто нормально поговорить с кем-то. Ведь где коптилки, там и люди, а разве должны люди убивать друг друга сразу, а?
«Тепло»
– Вот и я говорю, что тепло и не обязательно драться из-за него, – проворчал Макар.
– И зря, – уведомили из-за спины.
Он обернулся. Увидел белое гладкое лицо, черные глаза и метнувшееся прямо к нему светлое облачко. Макар не успел затаить дыхание, втянув в себя немного пыли или снежка. Грудь и горло взорвались изнутри кашлем и болью, мир потемнел, покраснел и сжался до крохотной горошины.

Глава шестнадцатая

– Йолки, он живой?
– Да, канешн.
Макар проморгался, стараясь сильно не шевелиться.
– Он пришел в себя. Переверните и дайте напиться. Живее!
Люди, надо же. Поверил, дурак, в человечество, в добро и честность.
– Тафай, садис.
Что у них с языками, почему так тупо говорят?
Макара перевернули, прислонив спиной к стенке. К губам прикоснулся металл, жесткий, с ободком… Да это же кружка. И вода!
«Пить!»
Макар выхлебал кружку в три глотка, помотал головой, окончательно приходя в себя.
– Еще!
– Можна?
– Нет. Не заработал пока. Свет!
А голос-то женский. Резкий, сильный, так говорит кто-то очень и очень уверенный в себе… Уверенная.
А!
«Закрыть!»
А то он не понял сам. Электричество ударило по глазам сильно.
– Сюда смотри!
Куда сюда?
«Опасно»
«А ну… спокойно!»
«Опасно! Жить. Убить»
«Терпи!»
Ну ни шиша себе, это как так он смог? Прокачался, да, точно, также говорили в детстве, рубившись в сетевках! Блин… Он теперь че, как этот, ну, что с Пауком дрался, на нем симбионт жил, ну, вспоминай!
– Эй, ты заснул? Руски не понимаешь?
– Чего?
– Не заснул. Жиль, стегани его.
Удар пришелся слева, хлесткий и болезненный. Макар успел заметить взмах, не успел уклониться. Сжал зубы, сидел, терпел. Руки с ногами стянуты крепко, ничего не сделаешь. Да и будь свободными – как справиться с тремя, как минимум? То-то же, что никак.
– Хватит.
На! Он задохнулся, схлопотав в низ живота.
«Опасно!»
Боль растеклась внутри не сразу, закручиваясь в спирали, сжимаясь, собирая вместе ледяные острые нити и… И рванулась наружу. Заставив Макара завалиться на бок, подтягивая колени к лицу и выть, стараясь хотя бы как-то удалиться от нее.
«Сейчас»
Сейчас?
Где-то там, внутри и внизу, неожиданно лопнуло горячее. Макар испугался. Ашот много говорил о гнойной хирургии, о брюшной полости, о повреждении внутренних органов, о…
Огонь сменился холодом почти мгновенно. И боль прошла.
«Не молчать. Отвлекать»
Вот спасибо.
Макар скрипел зубами и корчился, старательно приходя в себя. Вроде бы удалось.
– Посадите обратно.
– Щас, щас. Эй, тютя, садис.
Почему так странно говорят?
– Убавьте свет.
Макар перестал щуриться сразу, как перестали слепить. Так…
Двое мужиков, одетых кто во что горазд, от заношенного тулупа с обрезанными рукавами до куртки из тюленьей шкуры, мехом наружу. И то существо, наверное, все же та, взявшая в плен.
Медвежья шкура, капюшон, маска, целиком резаная из чьей-то некислой кости, прямо лицо лицом и даже глаза закрыты мембранами, черными и выпуклыми, совсем как…
– Это стекла от защитных солнечных очков. Хорошие, поляризованные, меняют цвет. Держатся на клею.
А голос у нее приятный.
– Откуда ты тут взялся, как звать и что забыл на Острове.
Острове?!
– Ты хочешь еще немного попробовать самого себя на боль?
Нет, этого Макар совершенно не хотел. Что сказать? Врать не стоит, но и правду говорить нельзя. Скажи, что погибли все из-за паразитов, так его же и того самого, уконтрапупят. А ему вдруг сильно захотелось жить.
– Архипелаг Земля Франца-Иосифа, опытная заполярная станция Треугольник Министерства Обороны Российской Федерации, член команды станции Макар Северов. Бежал со станции в связи с нападением мутантов, предварительно уничтожив саму станцию. Оставшийся личный состав погиб ранее. Катер утоплен ледоколом.
– Оу! Жиль, слишаль, чтьо говорит?! А…
– Выйдите.
Белая женщина мотнула копьем, показывая куда-то вбок. Двое, странно говорящие, одного из которых звали Жиль, вышли. Она подвинула к себе ящик, тяжелый, при качке не катающийся во все стороны, и села напротив Макара. Прислонила копье к стене, скинула шкуру.
«Напасть»
Макар вдруг ощутил странное. Увидел, почувствовал всем телом странную дугу, которую могло описать связанное тело, если ударить ногами, начав движение от плеч. Небыстрое с виду, но такое мощное и неудержимое движение, что…
Она стащила маску, развязав ремешки на затылке. Глянула такими странно знакомыми глазами и повернулась левой стороной лица. Электрический свет мазнул по нему, ухватился за шрам и вернулся обратно, когда она уставилась на Макара на самом деле знакомыми глазами. Машиными глазами.
– Аня?!
Макар сглотнул.
– Аня?
– Да, – она протянула руку и провела пальцами по его лицу. – Ты наврал?
Макар мотнул головой.
– Я сам похоронил их. Ивана Сергеевича, Машу, Пашку с Колей.
– Кого?
Аня недоуменно уставилась на него. Странно спокойная, странно чужая и странно опасная. Говорила с ним, как с неживым, так, хотела услышать ответы на вопросы.
– Братья твои, близнецы. Павел и Николай. Иван Сергеевич хотел назвать Петром и Павлом, но Маша… мама твоя, сказала, мол не хочет. Отец ей – договаривались же, а та – передумала. Настроение такое было, ну и, вот.
– Ты не врешь?
– Нет. Ань, ты развяжешь меня?
«Опасно»
Аня не ответила. Глядела перед собой, словно вдруг оказавшись где-то далеко. А Макар, а что Макар? Внутри успокоилась почти проснувшаяся радость. Такая неожиданная и сильная, да и как еще? Вот Аня, сидит напротив, живая, увезенная так давно, сидит, и он хотя бы может ей рассказать что-то. Хотя «что-то» ее точно не радует.
– Нет, Макар, развязать тебя я пока не смогу. Ты говоришь, что на станцию напали мутанты?
– Да.
– Какие?
Макар пожал плечами.
– Странные, похожие на людей. Никогда таких не видели, может, знали бы, подготовились. Я уходил, поджег станцию, чтобы точно с ней спалить хотя бы нескольких.
– Мама с отцом погибли?
– Да, говорю же. И братья.
Аня мотнула головой.
– Не было у меня братьев.
– Аня?
– Что?
– Где мы?
– Стальной остров. Моя новая родина.
– Ледокол?
Она глянула на него и усмехнулась.
– И ледокол тоже. Помнишь Бьярна?
– Кого?
А…
– Тот норвежец?
Аня кивнула.
– Он здесь шкипер, ярл и суд в одном лице.
– А ты ему кто?
Аня усмехнулась.
– Я его женщина. И разведчик.
– Ясно… Почему вы не вернулись на остров, когда ледокол стал вашим?
Аня усмехнулась еще шире.
– Когда Бьярн стал шкипером, прошло уже много времени. Лет пять, не меньше. И ему очень сильно хотелось, чтобы я никуда от него не ушла и никогда не перестала принадлежать ему. Условие было простое – не соваться туда, оставить моих в покое и не трогать. Мужчины готовы много платить женщине, если есть за что.
Макар понимающе кивнул. Вот так, значит.
– Ты хотел пить?
– Если можно. И поесть бы.
– Воду я тебе дам свою. Еду получишь в долг, как и все. И еще одну порцию воды, если не напьешься. Здесь тяжело, а давать тебе какие-то привилегии просто так не смогу. Да и не знаю, надо ли оно мне и тебе. Ты пока не поймешь, но это будет правильно. Рот открой.
Макар в ответ пожал плечами и встретил губами поднятую флягу. Из твердой выделанной кожи, прячущей под собой каркас, круглую и кажущуюся плоской. Прямо как декоративная индейская, даже с узором.
Пить нужно, внутри тяжело скрипела сушь, выматывая и заставляя злиться. Паразит притих и терпеливо ждал, пока Макар напьется. Аня емкость не убрала, пока Макар не подтолкнул ее вперед и вверх.
– Так лучше?
– Да. Спасибо. Мы поменялись.
– Куда без этого? Как твое зрение?
Макар поморщился, дернул щекой. Не хотелось ему говорить о случившемся с ним чуде, даже больше, чем о чем-либо. Опасно это, да еще как. Главное теперь не забывать о том, что якобы слеп как крот.
– На Острове просто так никто не ест. Каждый отвечает за что-то и все заняты. Кроме…
– Кроме элиты.
– Можно и так, – кивнула Аня, – и да, Макар, меня следует называть Энн.
– А почему так странно говорили эти двое и имя у одного какое-то совсем не русское?
– Француз, Жиль. Люди разных национальностей, так уж вышло. Большинство моряки, запертые в войну на Северном морском пути. Тут кого только нет, даже еще осталась парочка негров.
– Афроамериканцев?
– Нет, Макар, – Аня-Энн усмехнулась, – именно негров. Ван-Дреккен вообще зовет их кафрами.
– Кто?
– Старпом, Ван-Дреккен, старший помощник шкипера каравана Стальной остров.
– Ясно.
Холод. Он никуда не делся, пусть вокруг и тепло. Холод внутри, Макар ощущал его даже сильнее, чем голышом на палубе «Енисея». Холодом веяло от Ани, переставшей быть самой собой. Надо же, она договорилась с тем норвегом, простила мать, решила не делать ее жизнь хуже, так, выходит?
Приди такой ледокол к ним, что смогли бы противопоставить? Тут команды одной человек пятьдесят, если не больше. Вот и выходит, что стала Аня на самом деле другой, зовут ее Энн, раз уж так удобнее ее новой семье, клану или племени… Оттого и холод внутри. Вроде встретил почти родную душу, а она-то оказалась совсем другой, совершенно чужой. Иной, более иной, чем чудовище, погубившее ее родителей. Там хотя бы сразу ясны его намерения: убить, осеменить, превратить и баста. А тут? Что Макару делать?
– С тобой поговорит Савва, – Аня надела маску обратно, спрятала свой шрам, хотя явно не смущалась его. – Там и решат, что да как дальше.
– Кто это?
Аня встала.
– Он как Васильев. Только хуже.
Вот так вот, значит.
– Отвечай честно, как мне… Если ты сказал правду, конечно.
Макар не провожал ее глазами. Незачем было.
Двое вернулись, но, казалось, совершенно потеряли к нему интерес, лишь проверили узлы. Паразит не предлагал атаковать, видно, наблюдал глазами самого Макара и вполне осознавал опасность от двоих людей. Интересно.
«Эй, слышишь меня?!»
Тишина. Глупость какая, в голове слушать тишину и удивляться. Вот ведь, блин, и он еще верит в это, глупость и идиотизм, может, просто от переохлаж…
«Слышу. Говори».
«Понимаешь?».
«Учусь».
«Хорошо. Бежать?»
«Опасно».
«А то не понятно».
«Не понимаю».
«Все хорошо. Поможешь, когда сможем бежать?»
«Помочь?»
«Надо будет бить, бежать».
«Да. Атакуем».
Хорошо. Макар попробовал лечь удобнее.
– Не дергайса, да?
– Почему по-русски говорите?
Жиль появился перед глазами, в заношенном тулупе. Чего он его носит-то, тут же прямо жара, пот уже выступил.
– Корабль на руски. Все на руски. Команда была руска.
– Понял, не дурак.
– Жарка?
Что? Макар втянул воздух, вдруг ощутив себя очень слабым. Черт, что с ним? Сердце колотилось в груди сильнее и сильнее. Так, стоп-стоп…
«Расти. Ты расти. Я расти»
«Хватит! Если упаду в обморок, найдут тебя и все!»
«Обморок?»
«Прекрати!»
Жар неожиданно отступил. Осталось чувство голода и жажда. Жажда просто донимала. Макар проследил за флягой, откуда Жиль отпил едва-едва, пару глотков, осторожно и аккуратно. А этот, значит, ни шиша не элита.
– А где вся команда?
– Руска?
– Да!
– Умерла. Болеть, голод, холод.
– А вы, значит, сильнее оказались.
Жиль прищурился и не ответил.
– А Савва?
Жиль снова не ответил. Хорошо, Макар разберется. Все равно – пока с ног до головы спутан, как птица в сетке, смысла дергаться нет. Не удерешь с ледокола, он же посреди океана, Северного и Ледовитого.
Макар сам не заметил, как задремал.

– Ты смотри, спит. Аки младенец.
– Акки?
– Аки, Жиль. Говорил я тебе, почитай классиков, в библиотеке есть. Эй, любезный, хватит притворяться, что спишь. Открывай гляделки, смотри на меня бодро и честно.
– Ты Савва?
– Догадливый какой, эка невидаль. Морду ко мне повороти, соколик.
Кому-то, видимо, чтение корабельной библиотеки пошло не на пользу. Васильев и тот так выворачивать язык никогда не стремился, даже в периоды излишней раздражительности от скуки.
Ладно. Макар разлепил глаза и уставился на говорившего. О как, в пору и впрямь удивляться диву дивному… Прицепилось, блин. Но, все равно, интересно. Форму-то когда видел в последний раз, а? То-то, что давно. А тут вот, гляньте-полюбуйтесь, стоит себе человек, да в отглаженном кителе, да в свитере под ним и еще в фуражке, и даже в кожаном реглане. Хотя реглан-то самопошив. Интересно, откуда фуражка?
Молодой, вырос после Войны. Интересно, как же такой сумел выбиться до безопасника высокого уровня? Крепкий, высокий, на щеках прямо румянец от бьющей внутри силы, бородка, как ее там Васильев называл, когда Иван Сергеевич отпустил… шкиперская?
«Опасно».
А то Макар сам не допетрил, честное слово. А этот-то, квартирант, блядь, эмоциональный фон считывает или как еще?
«Пахнет. Опасно».
«Хорошо. Спасибо».
– Рук не чую.
– А ног?
– И их тоже.
Савва, покосившись на Жиля, сделал легкое движение, подзывая к себе. Француз не особо-то хотел, если всмотреться. Но деваться ему было некуда, подошел.
– А!
И тут же согнулся пополам, выпучив глаза, налившиеся кровью.
– Идиот! – ласково промурлыкал Савва и, совершенно картинно, поправил перчатки.
Перчатки! Черные кожаные перчатки! Да что ж тут такое творится?!
– Развязать, растереть, напоить горячим. Сопроводить к врачу, если будет необходимо. Куришь, незнакомец?
Это он же мне, понял Макар и покачал головой.
– Прекрасно. Я тоже не курю. Да и нечего, что, опять же, хорошо. Вредно было, полагаю, дым в себя затягивать.
Руки начали приходить в себя. И ноги тоже. Макару хотелось взвыть, особенно когда Жиль добавил усилий, растирая.
– Савва или Савелий все же?
– Савва. Старое русское имя. Савва Федосеев, старший офицер безопасности Стального острова, крещен в православие и придерживаюсь исключительно монархических взглядов.
Макар, наконец-то встав, покачал головой. Сколько всего и сразу, да не просто так. Прием такой, надо полагать, с панталыку сбить, мозги запудрить и вывести на нужное себе. Вон как, про табак-то, куришь-не куришь, да чего тут курить-то? Моржовьи усы да умкины хвосты стричь, сушить и забивать? А вот мало ли, вдруг клюнул бы, если б курил, согласился, да?
Вот тут-то и началось бы, надо полагать, то самое, что Дед называл форсированным допросом. Это когда под ногти гвоздики с иглами, в хер и на яйца провода от источника электричества, пасть раскрыть и бормашину со шпателями да щипцами наготове. Хочешь или нет, а расскажешь все, чего этакий вот старший офицер безопасности знать желают. Да уж.
– Пойдем?
Макар кивнул. И пошел.
За дверью ждали двое, тоже в чем-то форменном, наподобие роб, темно-синих, с плотными кусками ткани на сгибах локтей и коленей. На боку у каждого кобура, в ней торчит обрез, под теплыми жилетами виднеются патронташи, и не пустые. В руках держат коротко обрезанные трубы, с наваренными гранеными головками, вдобавок обмотанными плотными кожаными ремнями. Знакомая штука.
«Опасно».
Ага, конечно, опасно, когда ребята в ладонях самые натуральные колотушки баюкают. Макар сам такой же сколько лахтаков забил? То-то же, сразу понятно – зачем нужны эдакие костоломы.
– Чем промышляли?
Савва шел впереди, направляя за собой. Сопровождающие рядом, один сбоку от Макара, другой позади.
– Рыба, охота, немного овощей выращивали. Танкер нам вынесло, топились нефтью. Электричество с панелей и когда ветряки работали.
– Сокровище, если рассудить.
– Это да. Только нет больше ничего.
– Совсем нет?
– Абсолютно. Я все сжег, когда уходил от нападавших.
– Как жаль, право слово. Этакие возможности и так бездарно упустить, только лишь проиграв каким-то уродцам.
– Слишком сильные уродцы попались, – Макар засопел. – Не надо думать, что…
– Не стоит указывать, что мне делать и что думать. Пожалеешь и быстро.
Ну да, так оно и есть, скорее всего.
А они, тем временем, шли, шли и шли. По узким коридорам, освещенным редкими лампами в колпаках, по стальному полу, давно оставшемуся без краски и с намертво приделанными, но изрядно потертыми резиновыми разномастными дорожками, чтобы не скользить. Перешагивая встреченные комингсы переходов, ведущих наверх, опять наверх, по металлическим лестницам, на еще один этаж, теперь по железу с сохранившейся краской и даже по ковровой дорожке. По странно чистому корабельному проходу, находясь уже явно на самом верху надстройки.
Макар старался не крутить головой, вполне понимая простую вещь: не запомнит, не получится закрепить в памяти все эти повороты, подъемы и двери-переборки, как две капли похожие друг на друга.
«Помню»
А вот пассажир-компаньон его вдруг оживился.
«Чего помнишь?»
«Запахи. Чую»
Хорошо.
Савва остановился. Повернулся к конвойным и Макару:
– Заводите, я сейчас буду. Пристегните к креслу у стола и сторожите.
Вот так вот.
Дверь оказалась просто дверью. Не особо толстая, вроде. Ну да, только изнутри идет стальная пластина во всю величину и запор еще есть. Вот такие дела. Каютка невелика, еле-еле втроем развернулись. Стол, прикрученный к полу, наискосок от него то самое кресло, видно, притащенное из медотсека. А… так он тут не живет, общается, так сказать. Вон там, в нише, койка должна быть, а что там на самом деле – непонятно. Закрыто чем-то вроде занавески.
У них тут водились настоящие наручники, две пары, которыми пристегнули Макара. Ну, ладно.
Савва вернулся скоро, прихватив с собой большую флягу. Металлическую солдатскую флягу с водой, протянул ближнему конвоиру, начавшему поить Макара. Вот это ему понравилось.
«Еще!»
«Потерпи»
«Хочу!»
Макар перестал говорить с паразитом. Потерпит.
– Попил?
– Спасибо. Вода тут дорога?
– Очень. Опреснители у нас много не производят, цистерны опустошаются быстро, зимой не везде ее найдешь по берегам.
– Тем более, спасибо.
– Должен будешь.
– Много?
– Правду. Сколько человек было на станции?
Макар кашлянул и начал рассказывать. Про все, снова, стараясь не врать и смотреть прямо в глаза этому, совсем молодому, пареньку. Врать ему все равно придется, но стоит постараться сделать это как-то мягче, хитрее и не особо нагло.
– Говоришь, сжег станцию?
Макар кивнул.
– И ничего там не осталось?
– Вряд ли. Стены, кровля, полы, все закопченное. Где-то наверняка прогорело, горючее хранили в закрытых помещениях, оттуда огонь тянуло по коридорам, как в воздушной трубе.
– Хорошо. Посмотрим, посмотрим…
Посмотрим?
– Тебя осмотрит наш врач и вперед, на работы. Место тебе определят, пайку тоже. Будешь вести себя нехорошо, накажем. Ты же мне ничего не наврал?
Макар мотнул головой.
– Хорошо. Проводите его во второй сектор.

Глава семнадцатая

Снова переходы, лестницы, комингсы, кровавый запах ржавой стали и вонь немытых тел. Пол или, скорее, палуба, чуть заметно вибрировала под ногами. Низкий едва заметный гул, исходивший отовсюду и сразу, беспокоил куда больше плотной вони коридора – и это еще, как понял Макар, – «чистая» часть корабля, раз здесь обитают безопасники и доктора. А что будет там, в глубине палуб, в местах для непривилегированных и вообще таких же, как он, рабов?
Макар не вертел головой стараясь рассмотреть обстановку, один хрен бесполезно. Но он все же поглядывал по сторонам, чтобы хоть «пассажир» запомнил. Навстречу то и дело, помимо постовых, стоявших у дверей и на перекрестках, попадались люди, разные.
Одни завидя бугая-конвоира, старались вжаться в стену, или сворачивали – таких было большинство. Поначалу Макар прикидывал, как бы вырубить охранника, идущего в метре позади, сопровождавшего команды «стоять», «к стене», «налево», «направо» тычками в спину граненой колотушкой. Зато когда в коридоре появился кряжистый мужик, одетый в форму с самодельным подобием пилотки с кокардой на башке, Макара впечатали в сталь стены, чтобы дать тому пройти.
«Начальник видать», – предположил Макар и с побегом пока что решил повременить: куда бежать-то? Во-первых, здесь километры ржавых коридоров, пути через которые он попросту не знает. Во-вторых, вот каким-то чудом избежит встречи с охраной и выберется на палубу, и? Дальше что, сигануть за борт и брассом вплавь?
«Опасно. Замерзнуть», – проснулся Живой, видимо, подслушавший мысли.
«А то б я без тебя не догадался»
– Стояць! Мордай к сценке! – Задумавшийся Макар поздно сообразил, что обращаются к нему и получил тычок по почкам, от которого подогнулись ноги.
«Атаковать!»
«Да стой ты бля…» – Макар, сползший на пол, злился. Охранник прижал Макара дубиной поперек шеи, впечатал лицом в стену и деликатно постучал в стальную дверь, прислушался.
– Ну?! – требовательно донеслось из-за переборки. Охранник с лязгом открыл дверь и втолкнул Макара, это был лазарет. Очень похожая комната находилась там, на сгоревшем Треугольнике: стеллажи со склянками, закрытые стеклом, светильник под потолком, горевший в четыре лампочки из восьми, и хромированный стол под ним. На котором, кстати, кто-то лежал. Пациента закрывала спина врача в белом халате и брезентовом фартуке поверх.
Позвякивали и противно постукивали инструменты, воняло химией, влажно чвакало. Макара передернуло от нахлынувших воспоминаний, как Ашот зашивал ему ногу, и вообще, не самых приятных ассоциаций со всем медицинским. Полусидевший на столе больной кривил бледные пол-лица, видневшиеся из-за спины тощего доктора, и поскуливал.
– Не шуми под руку, – доктор отложил звякнувший сталью инструмент, взял другой из хромированного овального блюдца, стоявшего на маленьком столике. До Макара доносился скрежет зубов и еле различимый хруст.
– Не скрипи зубами, мешаешь. Хочешь остаться без пальца? Как хочешь.
Хруст ломаемой кости умки, моржа, песца или лахтака Макару, был знаком. Человеческий палец, откушенный подобием садового секатора, только блестящего, хрустнул так же. Мужик побледнел в цвет докторского халата и, закатив глаза, откинулся на стол. Врач поколдовал еще немного, повернул голову и крикнул в пустоту:
– Сестра!
Полированный цвета стали шкаф отошел от стены, открылся проход в другую комнату – незамеченный Макаром, – и появилась «сестра», такой же тощий, как и доктор, мужик в белоснежном халате.
– Зашить и перевязка, – скомандовал врач. «Сестра» ловко подхватил мужика в обмороке, взвалил на столик и, поскрипывая колесиками, увез. Дверь, захлопнувшись, снова стала шкафом.
– Ну-с, и кто это у нас? – врач смотрел на Макара в упор. Вытянутое, гладковыбритое и какое-то угловато-хрящеватое лицо, короткая стрижка. Глаза у местного коновала были неживые и бесцветные, в отличие от черных кругов под ними. Взгляд был изучающим, таким же, какой был у Ашота. Как подумалось Макару, этот доктор видел перед собой не человека, а набор болячек, органов, соплей, слюней и прочего ливера. Но в отличие от Ашота, этот не пользовался перчатками и сейчас сжимал и разжимал измазанные в крови пальцы, пробуя их на липкость.
– Андрэй Евгенич, Савва Игорич сказау, на осмотр новенькага, – прогудел охранник все это время тихо как мышь стоявший позади Макара.
– Как интересно, – врач открыл кран и наконец принялся мыть руки, – Подойди-ка поближе – Макара подтолкнул охранник.
– Поглядите вверх, покажите язык. Хорошо. Рубаху поднимите, повернитесь. Отлично. Руки перед собой, присядьте пару раз. Замечательно, – хмыкнул доктор. – Вы в хорошей физической форме, ни тебе цинги, ни истощения – это редкость по нынешним временам. Жалобы? Боли когда мочитесь?
Макар отрицательно помотал головой.
«Больной», – снова проснулся Живой.
«Кто?»
«Он. Запах. Умирает»
– Ну, – все так же глядя в упор, улыбнулся доктор, – тогда здоров.

Дальше Макара потащили куда-то в недра корабля, где толстяк-надзиратель, ютившийся в крохотной каюте, обрадовался ему, как родному сыну, а потом заковал в кандалы – железные браслеты, соединенные длинным тросом для рук, и один браслет с кольцом на ногу, – выдал пустую солдатскую флягу, лом с наваренным с одного конца топором и отправил в отряд долбильщиков номер «6».
Охранники привели Макара на корму и продели в кольцо на ноге длинный трос – сильно не побегаешь, а отдалбливать лед совсем не мешает. Макар был не в восторге, но пока требовалось потерпеть, присмотреться. Он и еще несколько таких же бедолаг ломали намерзшую корку вокруг входных люков и каких-то панелей на палубе, откуда умудрялось просачиваться тепло. Макар отламывал куски пешней, а двое хануриков с носилками оттаскивали их, но не за борт, а волокли с верхней палубной надстройки на нижнюю через весь корабль и сгружали в люк.
Ветер, пронизывающий и ледяной, свистел в фальшборте, натянутых тросах, гудел, разбиваясь о какие-то непонятные торчавшие антеннами фермы, а Макар все долбил и долбил, не забывая при этом поглядывать по сторонам и наблюдать. С кормы в туман тянулись многочисленные тросы и цепи, они подвывали и позвякивали, когда корабль взбирался на высокую волну или встречал носом особо толстую льдину.
Макар задрал голову к небу: на фоне видневшихся урывками сквозь облачную пелену звезд прорисовывались очертания нескольких кранов, судя по криво слепленным фермам стрел, явно самодельных. Их обвивали толстенные кабели и так же терялись где-то в тумане и снежной круговерти позади корабля. Макар решил, что ледокол что-то тащит за собой.
А двое охранников все это время никуда не уходили, но и на палубе не торчали, кутались в свои тулупы, прятались во всевозможных карманах и за углами, защищаясь от злого ветра, продувавшего до самых костей. Макар, оглядевшись как бы невзначай рубанул пешней по тросу, закрепленному на ноге. Трос, к слову, не толстый, где-то в палец, заметно промялся от удара. Но это заметил работавший неподалеку невольник.
– Ты бросай эдо тело, парен, – не отвлекавшийся от долбежки мужик старался перекричать ветер. – Долку – хрен да маленко, но проблем бутет фсэм.
Работа выматывала. Спину ломило, ладони сами разжимались под весом пешни – стальной кованый лом не легкая железка. Макар зачерпнул горсть сухого, колючего, как песок, снега и вытер лицо. Легче особо не стало, было холодно, а стало еще холоднее.
– Ты, парен, жоппу-то рват нэ спэши, – сбоку снова появился сосед по несчастью. – Потихонку, равномэрна, – мужик обстукивал колуном обмерзшую лесенку, ведущую на палубную надстройку уровнем выше. – Рабочий ден туд тлиною ф полярный, а чистит нам вес летокол.
– Ага, спасибо. Меня, кстати, Макар зовут.
– Нах-рэн мне тво иммя? Могилы ф море, без имян. Работай, как фсэ, выполняй рабочая норму, иначе жрат не дадуд.
– Чо встали?! – окрик охранника донесся из-за массивной надстройки, похожей на гриб, «росший» из палубы. – Работайте бля!
«Пить!»
«Ты еще…» – Макар зачерпнул горсть снега и стал откусывать от снежка в перерывах между ударами, старался подстроиться под ритм соседа. Да, так и вправду оказалось легче. Ханурики снова принесли носилки, сработанные из половинок разрезанной бочки, и стали загребать лед лопатами. Сумерки полярной ночи тем временем из-за снегопада стали много гуще, в какой-то момент он понял, что не видит, куда бьет, а делает это наугад. Но постепенно сумерки рассеялись, и он снова видел. Не различал больше ошметков оранжевой краски, когда-то покрывавшей палубу, не видел грязно-желтого снега – все стало однотонным бело-серым. Макар удивился:
«Э, Живой. Твоих рук дело?»
«Рук? Не понимаю»
«Я стал видеть в темноте»
«Охотник-Воин видит. Темнота не страшно»
«Здорово. Ты расширяй что ли словарный запас, учись»
«Живой. Учусь»
Макар перехватил пешню, поменял руки, продолжая молотить лед.
«Живой, а это твое имя?»
«Я – Живой»
«Да понял я. Так имя или нет?»
«Живой»
«Тьху на тебя», – затылок тут же обожгло болью.
«Ты эта, полегче, обидчивый ты наш»
Снег тем временем сыпал сплошной стеной, ветер швырял горсти льдинок, поднявшаяся волна порой перехлестывала через борт, качка стала ощущаться сильнее.
– Э! Началник! – крикнул давешний сосед в темноту. – Нам огонку, а то нэ витно, как у нэгра в жопа.
– Полфляги с носа, – отозвался вышедший из тени укрытия охранник.
– Митя виттуа! Четвертина жэ била?!
– Тариф на электричество подняли! – заржал второй из сторожей.
– Ну, хуоропэнника… – буркнул долбарь себе под нос, вытирая лицо рукавицей. – Эй, мушики, – обратился он к черным, едва видневшимся фигурам работников метрах в десяти, – Полфляка с братта.
– Курва мац! А херли деть-то?.. – донеслось еле слышно сквозь ветер. – Норму не сдюжим.
– Согласна, – махнул рукой долбарь, натягивая драные рукавицы. Охранник ушел куда-то в темноту, а затем отчетливо щелкнуло, загудело и палубу залило болезненно-ярким светом, лед из грязно-желтого стал светиться голубым. Макара резануло по глазам, он даже вскрикнул от боли. Но резь очень быстро прошла.
Продолжая долбить и постепенно смещаясь к корме по вдетому сквозь кольцо на ноге тросу, Макар подошел к соседу.
– Че это у вас за система с оплатой? Водой за свет платить?
– А т-ты тумала, – отозвался долбарь. – Все чего-та та стоит. Ми рапы? А вот и кюрпя, ми рабодаем на шкипер. Он дает жрачка, дом, инструменд, депло, а ми за эт-то на него работ-тать. А сфет эта типа роскош, и в оплата не фхотит. Работа-дател он, понял?
– Серьезно? – Макар с трудом оторвал примерзшие к лому ладони и стал согревать их дыханием.
– Не тупи, не будь кусияиво парен.
Макар с трудом подавил желание перетянуть этого сутулого мужичка ломом по хребту, проснулся «попутчик»:
«Атаковать?!»
«Нет. Я передумал»
А насчет системы оплаты водой – которая, как оказалось, здесь большая ценность, – и рабства, которое даже и не рабство, следовало хорошенько подумать. Как и о том, что от Анны помощи не дождешься. Да и кто она эта Анна? Другой человек совсем. Чужой, холодный. Подумаешь, двадцать лет назад держались за ручку у моря, что было, то прошло.
Ему предстояло жить здесь, на этом ледоколе, ну, до первой подходящей возможности, чтоб сбежать, конечно.
– Ледокол что-то тащит? – Макар снова пристал к соседу с расспросами.
– Та, болтуна вроде тебя.
– А серьезно? – Макар с трудом подавил глухое раздражение.
– А серьезна, то этто конвой: летокол тащит за собой еще три судна. С лютми, конечно.
– И чо, так и болтаются по морям, и к берегу не пристают? – загорелся Макар.
– Мотаютса. Пирады – они и ест пирады, суки. Грабят, режут пачем зря фсе берег, викинги херовы.
– Пираты… – в памяти Макара всплыли лихие ребята на парусниках, с саблями, пушками, хриплые крики «Пиастр-р-ры!» из когда-то в детстве читаных книг и просмотренных фильмов. Вот только реальность малость отличалась от выдумки.
– Они пасканаама, чтоб им всем сдохнуть. Что, решил прыгад за борд, как толко на горизонте земля? – хохотнул работяга, подхватив лом левой рукой. – Не выйдед. Они нашего брата ф трюме запирад, когта на берег спускатся.
«Да, а это уже плохо», – подумал Макар, а попутчик-паразит о чем-то невнятно пробурчал.
– Ферно мыслиш, Мак-кар. Та толко не получится.
– Почему на берегу не живут? Постоянно в море, постоянно в холоде?
– Вот же пясси! Мак-кар, не будь урпо, – пирады они! Вот узнаюд на берег, чдо решила такие курапэрсэ осэсть, так враждующие поселения побратаются, чтоб их и нас за компанию живьем в бочках солит. Мно-ого норвег-шкипер мэстным кров портил, слава на десят мил впереди носа летокола бежид.
– Уйти да хоть бы в Африку! Че жопы-то морозить в ледовитом океане?
Двое с носилками так же молча подбирали осколки, но уши все ж наверняка грели:
– Не мохет такой ледокол типа «Арктика» в темплых водах ходить, машина перегреется, – прошамкал разбитым ртом без единого зуба старик с лопатой.
– Не бухтел бы ты, Педрович, почем сря, – вмешался сосед. Петрович тем временем собрал отколотый лед, и утащил со своим напарником носилки.
– Та не толко в тэпле тело. Льды в той сторонэ, Чукотское морэ, метров по тесят – горы целые летяные заполонили. Тинамитом рвать пробовали, без толку. Сунулся десять лед назад между Норфегия и Ислантия, так одну калошу из конвоя потеряли, пробоина в борд получили. Уж болно меткие и злые там ардиллеристы сидяд на островах, кюрпя по рации кроют и из береговых пушек палят. Болше не сувалис тута, вот кругами межту льтов и бротим.
Макар задумался. По всем раскладам выходило херово от слова совсем – куда не кинь, всюду клин. Что, так и плавать на ледоколе до самой смерти?
– Ти рабодай, рабодай, – напомнил работяга. В голове Макара что-то щелкнуло:
– А на Новую Землю заходили?
– Било тело. Гиблое место, нехорошее. А чдо? Ротня?
Макар молча кивнул.
– Сочувсдвую, парен, – и немного помолчав, добавил, – Вэйнамоинен Корхарэн меня зват. Можно просто Вэйно, или финн.
– Не все ль равно? – рявкнул Макар. – Один хер, в море могилы безымянные.
– Чдо, злой и памят хорошаий? Полезный качесдво. Правта, не фсегда к месду, парен.
Дальше работали молча, думая каждый о своем.
О чем думал финн Вэйно, осталось загадкой, Макар же, чтобы отвлечься от монотонного махания пешней, стал перебирать в голове все произошедшее с ним за два с лишком десятка лет. Прикидывал так и эдак, сколько раз он оказывался в заднице и всякий раз выходил из воды сухим. Перед самой войной угнал катер, не разбил его к хренам, не потонул, не замерз посреди льдов, не умер от голода и жажды, а добрался до обитаемого острова, – совпадение? Возможно.
Из всех на этом сраном острове после нападения армии паразитов выжил только он. Анну в расчет Макар как-то не брал, она шла особняком. Да, и кстати, Маша, оказалась провидицей, во второй раз – он встретил Аню.
Сбежав с захваченного острова на полумертвом, два десятка лет гнившем баркасе он наткнулся на ледокол. Нет, не просто наткнулся, а стал бортом прямо на пути, под самый нос стального чудовища. Тоже совпадение? А паразит?
Необычностей за его не такую уж долгую жизнь получалось многовато. Ответа Макар не находил. Но надеялся, что все не зря, есть какая-то большая цель, он даже в судьбу как будто стал верить. Глупо, наверное, считать себя частью чего-то большого и важного, если ты при этом сидишь, как собака, на привязи и колотишь лед. И если главная цель заключалась не в «сдохнут на ледоколе с пиратами и шкипером норвегом», то наверняка и с этого «острова» удастся сбежать, как только подвернется случай.
Непогода тем временем разошлась всерьез и надолго, волны подбрасывали ледяную кашу даже на высоту палубной надстройки, которая находилась куда выше борта. Корабль, несмотря на огромный размер, казалось, швыряло как щепку, палуба плясала под ногами, качка так и норовила подстроить, чтобы удар пешней пришелся по ноге.
Один из долбарей то ли поскользнулся на льду, то ли потерял равновесие, и в момент, когда палуба встала почти дыбом, с криком покатился по наклонной поверхности, едва не выскользнув сквозь хлипкое ограждение. Макара дернул за ногу и потянул за собой трос, продетый сквозь кольцо на кандалах. Остальных долбарей тоже посбивало, благо, трос крепился куда-то к палубе и не дал всей бригаде спикировать до основной палубы – а это метров пятнадцать. Подоспели охранники, отцепили и погнали всех в трюм, рабочий «день» закончился из-за шторма.
Они шли, бряцая ломами и пешнями, по длинным узким обшарпанным до металла коридорам. Где-то звонко капала вода, из клапанов на многочисленных трубах, изгибавшихся по потолку и стенам, то и дело стреляло горячим паром, в то время как соседние трубопроводы покрывала изморозь. Бесконечные лестницы опускали все ниже и ниже, их бригаду передавали, как скотину, от охранника к охраннику и вели дальше, куда-то вглубь корабля. В небольшом зарешеченном закутке они, называя имена, сдали поштучно весь «рабочий инвентарь», который принял сидевший там «завхоз», сделавший пометки в пухлой тетради. Порядки здесь были строгие.
Наконец они оказались в бараке с аккуратно намалеванной цифрой «6». Прямоугольное пространство, красные аварийные фонари, горевшие в зарешеченных плафонах под низким потолком – судя по изгибу стены – борта, заставленное какими-то механизмами в стальных кожухах. Макару показалось, что, по сравнению с Треугольником, даже просторно, пока он не заметил что количество свободных лежанок и нар, жмущихся к многочисленным агрегатам и скрученных узлами из труб, явно больше, чем пришедших с ним людей. Макар насчитал пятерых, против шести-семи пустовавших мест. Воняло здесь знатно, и дело, наверное, было не только в трех столитровых бочках, изображавших сортир в дальнем углу, прели тулупами, пердели и смердели болячками жившие здесь люди. Решетчатая дверь захлопнулась, лязгнул замок.
Работяги Макара будто не замечали, устало валились на свои места, едва дотащившись, и даже не снимая тулупов. Макар торчал столбом, не зная, куда ему приткнуться, пока Вэйно не махнул на лежанку, лепившуюся к изогнутой стене борта. Ничего необычного, просто несколько стальных полос и прутов, торчащих в разные стороны, грубо сваренных вместе и накрытых тонким подобием матраца.
Северов скинул свою парку, бросил на кровать и улегся сверху. Корпус корабля стонал, комната качалась взад и вперед, мерный гул от неподалеку работавших машин здесь слышался явственнее. Работяги молча разбрелись по своим «норам» и притихли – вокруг был филиал Ада, но, как думалось Макару, и здесь можно было жить. Вон, они же живут. Макар лежал, глядя в ржавый, в потеках потолок, хотел есть и особенно пить. Паразит пока что молчал, может, спал? Макар решил последовать его примеру, но сначала разузнать, когда тут кормят.
Он растормошил задремавшего Вэйно. Тот несколько секунд осоловело его рассматривал, ругнулся непонятно по-фински:
– Чье нато, яппяря?!
– Пожрать когда дают?
– Ранно еще, спат ити. Мож-жет и не датут, рапотат ма-ало, нет норма. Фсе. Отвали.
Мда уж. Не отработали норму, жрать не дадут. Макару не оставалось иного, как последовать совету. Усталость взяла свое, несмотря на терзавший голод, Макар провалился в дрему. Правда, ненадолго, разбудил лязг входной двери. Где-то в мозгу недовольно зашевелился Живой.
– Эй! Думпкопф, ти кто есть? – чья-то рука грубо растолкала Макара.
– Чье пристал, Ганс, – подал голос финн. – Новий этта работник.
В бараке прибыло людей. Эти не выглядели замордованными да и одеты были явно чище. А тормошивший его лысый, как обглоданный череп умки, мужик явно чего-то добивался.
– Фставай швайнэ Ифан. Шнелля тасскать дерьмо, параша, – рука лысого ткнула в сторону вонючих бочек. – Ты ноффенький, ты мало рабботать. Значит, ты мало эссен. Шнелле арбайтен!
Там, на острове, в Треугольнике, ему приходилось много лет подряд изо дня в день таскать на тележке фляги с дерьмом. Да, он тихо материл за эту работу Васильева, Семецкого и весь свет в придачу, но таскал телегу, зная, для чего и ради кого он это делает. Здесь же какой-то урод, едва связавший полтора слова, называет его, Макара Северова, «свинья-Иван» пытается заставить снова таскать дерьмо!
Макар спрыгнул с высокой шконки и тут же, без замаха, ударил левой снизу вверх – сложил пальцы в кулак и точно в кадык, наверняка торчащий под бородой. И еще раз. Вот лысый бородач ловит ртом воздух, хватается за горло и совсем не хочет, чтобы Макар Северов снова таскал говно. Но этого мало. Умку, что повадился разорять птичник или ледник с солониной, нужно обязательно убить. Группа поддержки лысого уже поднималась со своих нар, чтобы помочь. Но помогать было уже поздно.
Макар подхватил голову лысого Ганса и с размаху насадил виском на штырь. Ржавый, невесть откуда выломанный штырь арматуры, из которой вкривь и вкось сварили эти нары, так мешавший Макару спать, вдруг пригодился. Вид дергающегося, пускающего сопли и пытающегося снять себя со штыря бородача стал сигналом для остальных.
Вой Живого «Ата-ка-а!» – он не слышал. Первому из группы поддержки Макар выдавил глаза, вот так, просто и подло, уже второй раз за полярную ночь он применял «рекан-удзи». Выходит, уроки Ашота не прошли зря? Второго встретил ударом ноги в живот, а третьего и четвертого уже проворонил, удары посыпались со всех сторон. Макара прижали к стене, он рычал и вырывался, пока спину под правой лопаткой не обожгло огнем. Что-то хрустнуло, проворачиваясь гранами об ребра, и дернуло назад. Грудь тут же сдавило, он не мог вдохнуть, вернее, мог только выдохнуть. Макар слышал крик Живого в собственной голове, или это кричал он сам? Горячее пятно расплывалось по спине, перекинулось на живот, быстро заполняя собой все внутри. В груди горело от боли и невозможности вдохнуть. Комната, и без того подсвеченная аварийными огнями, стала густо красной, он все еще пытался сопротивляться, но колени предательски подломились. Макар упал, расквасив нос о стальную палубу.
Макар очнулся, когда его тащили за ноги в дальний угол, а затылок отсчитывал неровности пола глухим стуком.
«Я – Живой. Ты – Живой. Мы – Живой!» – колоколом гремело в голове. Выплюнув сгусток крови, Макар вдохнул полной грудью, откашлялся. Тащившие его работяги, увидав оживший труп, прыснули в стороны. Макар поднялся.
«Живо-во-ой!» – взорвалось в мозгу. Дальше он видел сон, как тогда, на палубе Енисея. Головы разбивались в кровавую кашу, он в два прыжка догонял вопившего работягу и ломал тому шею. НеМакар крушил, ломал, рвал зубами, и ему это нравилось. Рот заливало кровью – чужой или своей, не важно. Он вдавил окончательно порванный ичиг в горло кому-то хрипящему и скребущему ногтями пол.
Вдавил еще раз, основательно, до хруста и бульканья, чтобы скрежет по ржавому полу гремевший в голове, прекратился. Затылок пылал огнем, рот разъедало солью от крови. Макар наклонился и сорвал флягу с пояса трупа, вылил без остатка себе в рот. Мало. Нашел другую, и тоже выпил. Еще и еще! Макар шарил в поисках трупов и воды, но в бараке номер «6» не осталось людей. Скрип двери и тихий свист он услышал сквозь бульканье воды, но слишком поздно.

Глава восемнадцатая

В себя Макар приходил недолго, хотя и тяжело. Ударили по голове чем-то тяжелым, но мягким. Скорее всего – песок, набитый в мешок или чулок. Дашь по кумполу, да и вырубишь, но не насмерть.
Открывать глаза не торопился. Успеется, да и нужно попытаться понять: где, что, кто? Руки-ноги снова притянуты к чему-то, заставляя стоять, да так хитро, что рвись-не рвись, не выйдет, если только…
«Нет. Не хочу»
«Я тоже»
Как от сердца отлегло. Полностью обращаться в тварь, типа напавшей на станцию, очень не хотелось.
– Да открывай ты уже глаза, соколик!
Ага, господин старший офицер безопасности Савва. Хорошо, уже знакомое лицо.
– Я его видел. Где, когда, а?
– Он с острова.
– Какого?
– Моего.
Аня. И норвежец, вот кто третий.
– Мальчишка тот?
– Да.
– Интересно.
Макар открыл глаза, уставился в светло-холодные глаза того самого ублюдка, что сломал жизнь Ани двадцать лет назад. Как его, Бьярн? Бьярн, точно. Изменился, постарел, седые волосы в бороде, но выглядит неплохо, даже не молодится, а просто неплохо. Вряд ли чем болеет серьезным, хотя пора бы.
– Интереснее другое.
О, недобрый дядя-коновал тоже тут. Макар даже не удивился почему-то, да и какая разница? Внутри, где-то там, где оставалась половина старого Макара, зрела ярым и лютым весельем болячка гнева и свободы. Борьбы за свободу. Надоело ему вот это все вот, людишки непонятные, замкнутый ледокол с караваном, вода по расписанию, работа по принуждению.
– И что именно?
– Изволит дерзить, шкипер, – Савва вздохнул. – Могу наказать.
– Пусть, – норвежец махнул рукой. – Пока нужен целым.
– Нам интересно, молодой человек… – врач усмехнулся. – Как вы умудрились выжить с пневмотораксом. И не просто выжить, а еще как-то починить самого себя за несколько часов отдыха. Если судить по состоянию трупов рабочих, убитых вами, драка произошла не сразу после отбоя, но и не перед подъемом. Вы смогли выжить, почти выздороветь, вернуться и спокойно лечь спать.
Спокойно? Да он издевается?
– Мне тоже кое-что интересно, – вдруг услышал собственный голос Макар, услышал и не успел удивиться, понимая, что вот-вот и сорвется, – сказать, что именно?
– А пожалуйста.
– Ты знаешь, что тебе осталось жить всего ничего, если не случится чуда? Скоро начнешь гнить изнутри.
– Тоже мне, задачка… Учились медицине?
– С чего ты умрешь? – поинтересовался Бьярн. – И почему я не знаю?
– Говорить не хотел. Умру, потому что против рака никто ничего не придумал до войны, а уж сейчас, сам понимаешь. Так, хватит про меня, поговорим о молодом человеке и его чуде. Подозреваю, что молодой человек все же мутант, хотя таким не казался. Но это мы сейчас попробуем узнать, даже если он не захочет сам поделиться. Савва?
Макар оскалился, глядя на подходящего безопасника.
«Опасно!»
«Терпи»
«Опасно! Атаковать!»
«Терпи!»
– О, наш друг выходит из себя… – доктор обошел его сзади. – Савва, вы уверены, что вот эти самые веревки справятся?
– Еще как, – Савва умело воткнул Макару кляп, затем наклонился и потянул на себя свободный конец. – Они кожаные, не лопнут.
Руку, левую, повело вверх и в сторону, натягивая ее.
«Атаковать!»
Правую, ноги… Макар почти рычал, растянутый до звона, как струны у гитары.
– Прежде чем я срежу одежду, – доктор достал из кармана что-то длинное и острое, – Энни, вы говорили, у вашего друга со зрением были проблемы, на ядерную вспышку посмотрел?
– Да. Но я бы сейчас не рискнула называть его другом. Мы… мы очень долго не виделись.
Аня сидела за столом, у иллюминатора. Меховая накидка расстегнута и закрывает только плечи. Жилет из тюленьей кожи, брюки из нее же, тонкая рубаха, вроде кухлянки самого Макара. Маска ее эта лежит вон, рядом. Копье прислонено, рукоятки ножей торчат. Аня явно не желала жить только благодаря милости судна с его закромами, брала от жизни все сама.
– Хорошо, – кивнул доктор, – а теперь внимание сюда. Можно, конечно, проверить, но могу сказать сразу одну очень простую вещь: у него прекрасное зрение. А еще наш новый знакомец, уважаемый Макар, выжил после получения почти десятка сантиметров стали между ребер, с пробитым легким. Хотя выжить он мог и сам по себе, но вот затянуть эту дырку за несколько часов и справиться с упомянутым пневмотораксом, знаете ли, это все же чудо.
– Не стоит ли вытащить кляп и попросить его поделиться информацией? – поинтересовался норвежец-шкипер, и Аня согласно кивнула.
– Возможно, – не стал спорить доктор, – но кто помещает ему несколько приврать? Думаю, что никто, ведь Энн права, и даже ей Макар, если это на самом деле Макар Северов, далеко не друг.
«Умереть?»
«Не!»
Ишь чего захотел, пассажир, блин. Иногда Живой заставлял Макара нервничать. Да и привыкнуть к нему казалось делом… кощунственным, что ли.
Нож доктора резал ткань с выделанной кожей как воздух. Раз, и все само падает вниз.
– Суровое отрочество и юность выпали нашему гостю, – прокомментировал доктор, – сдается мне, вот этот шрам оставлен бивнем моржа. А тут явно постарался зубатый кит, пусть и подросток.
– У меня еще круче есть. Подсказать, где?
– Вам, русским, лишь бы пошутить насчет собственных причиндалов, на большее-то ума не хватает, – усмехнулся доктор. – И…
– Аккуратнее, – посоветовал Савва, поправив перчатки. – Аккуратнее, доктор.
– Успокойтесь, – рявкнул шкипер, – русские, эстонцы, норвежцы, какая разница… Что с ним не так?
– Не так у него на шее и затылке, – доктор явно рассматривал Живого. – Пусть тут и применена техника полного слияния с организмом носителя, но размер и масса паразита большие. Вообще, если разбираться, я поступил достаточно самонадеянно, открыв его таким образом. Мало ли, как оно распространяется?
– Убить? – поинтересовался Савва, уже держа в руке невесть откуда взявшийся ПМ.
– Нет-нет, что вы… – доктор рассматривал Живого и очень сильно желал попробовать отрезать кусочек. Во всяком случае, ничем иным не объяснялось творившееся с Макаром.
Его просто трясло, перехватывая дыхание и не давая возможности прогнать кислород в легкие. Савва забеспокоился даже чуть быстрее остальных.
– А чего он так потеет, а?
– У него с дыханием плохо, доктор! – Аня встала. – Ему явно хуже.
– Прекрати тыкать в него ножом! – Бьярн встал. – Быстро!
Ох… Макар засипел, заскрипел, когда воздух вошел внутрь горла, сумевшего шевельнуть мышцы, сведенные в спазме.
– Достань кляп! – Бьярн встал. Савва подчинился тут же, едва в тоне шкипера мелькнула сталь. Макар ненавидел эту светлую тварь, но не мог не признать простейшего: спорить с дядькой ему не хотелось, характера и суровости хватало на нескольких.
– Ты можешь говорить? – поинтересовался норвежец.
– Да.
– Твой паразит, он так тесно связан с тобой?
– Да. Умру я – умрет он.
«Не так»
«Рот закрой!»
«Что?»
– Сомневаюсь, – протянул доктор, оказавшийся эстонцем, – что-то не вяжется. Паразиты не умирают из-за носителя, высшие, во всяком случае.
– Обождите. – Аня старалась не подходить к Макару. – Он у тебя не просто так?
– Нет, – Макар посмотрел на нее. – Дали бы пожрать, а? Выключусь сейчас.
– Развяжи, Савва, – Бьярн вернулся за стол. – И прикажи принести поесть. Возможно, наш новый член экипажа нам нужен не таким стреноженным.
«Атаковать?»
«Нет»
Макар покрутил головой и подхватил брошенную Саввой шкуру. (Этого добра хватало на грубо сколоченном диване в углу). Он замотался в шкуру, сел на прикрученный к полу табурет, косясь на собравшихся.
– Ты выжил из-за него? – Бьярн кивнул на шею Макара.
– Да. Из-за таких погибла станция, Аня. Твои братья заразились, мне пришлось…
– Все равно, – Аня мотнула головой. – Что еще ты можешь из-за него?
Так… что за вопросы и почему столько внимания одному пусть и не рабу, но «трудовому ресурсу», а?
– Вот!
В дверь влетел кто-то, пахнущий всеми приятными вкусностями мира, включая запеченную рыбу, мясо и какие-то овощи, жареные в тюленьем жире с травами, густой бульон из костей и мелкой рыбешки. Макар сглотнул и взялся за ложку, протертую передником и протянутую ему неведомым безымянным приносителем счастья.
– Ешь, – Бьярн кивнул. – А я пока буду говорить. А ты слушай, слушай.
Макар и не отказывался. Голод жег изнутри все сильнее, на время отодвинутый адреналином и забытьем.
– Мы идем караваном и называемся Стальной остров. Скорее всего, ты знаешь это, но я расскажу тебе еще раз. Мы Стальной остров, мы братья и сестры, мы те, кто остались людьми.
В караване четыре больших судна и несколько малых, в основном буксиры, переделанные под китобои. Мы идем на флагмане, раскалывающем лед и ведущем всех остальных на сцепке. За нами находится рыбзавод, где хранятся запасы, делаются новые, производятся даже консервы. Следующим движется танкер с нефтью, там же ее превращают в топливо для судов и туда же заливают новую нефть.
– Вы ее и добываете?
– Мы заливаем и расходуем. И ищем. Просил тебя есть и не перебивать. Или тебе хочется оказаться на нижней палубе, поработать помпой, с подъема до отбоя, изо дня в день, пока не помрешь? Такие люди там нужны, там холодно, сыро и даже вроде бы бегают крысы размером с собаку.
Макар прожевал крохотную рыбешку, вместе с костями и головой. Рыгнул.
– А чего они там едят?
– Работники?
– Крысы.
– Там иногда пропадают люди, – поделился стоящий за спиной Макара Савва, – совсем пропадают.
– Понял. Извиняюсь, слушаю дальше.
– Последним идет плавучая мастерская, там же находятся наши малые суда. Мы идем вдоль побережья, добираемся до Мурманска и идем обратно. Из года в год наш маршрут практически не меняется. Мы идем, делаем остановки, набираем воду, торгуем, охотимся, воюем, если того требует жизнь вокруг. Мы Стальной остров и с нами многие хотят дружить.
– Вы не такие уж и воины, – пожал плечами Макар, – никаких орудий. Неужели там, на суше, нет никого, кто хотел бы захватить атомный ледокол и сделать из него электростанцию?
– Ты на самом деле хочешь знать? – Бьярн улыбнулся своей волчьей острозубой улыбкой. Достал из ящика стола трубку и начал ее чем-то набивать.
– У вас даже табак есть? Или птичье сухое дерьмо куришь?
– Лобковые волосы девственниц из племен эвенков и манси.
Макар кивнул. Норвежец явно привык говорить по-русски, строя конструкции так, что даже хотелось смеяться. А еще ему зачем-то был нужен сам Макар, это понятно. Было бы иначе, не нянькались бы.
– Хочу знать больше.
Бьярн кивнул, раскуривая трубку, которая впрямь пахла чем-то похожим на табак, не чуемый Макаром уже два десятка лет, с тех пор как Васильев скурил последнюю сигарету.
– Доступ к двигателям имеют два человека. Оба проживают в отсеках для братьев и сестер, имеют все необходимые блага и полностью рады своей жизни. Ну и для того, чтобы вдруг им не захотелось чего-то несбыточного, их дети, пусть не все, живут несколько в другом месте. А кроме них, этих инженеров, разобраться с системой двигателей никто не сможет. Мурманск уничтожен, Росатомфлота нет.
Мы ходим вдоль Севморпути уже два десятка лет, забивая китов, тюленей, вылавливая рыбу и все это перерабатывая, превращая в еду, одежду, кожу, рыбий жир и китовый ус, кости для пуговиц и ножей, да много чего еще. Стальной остров торгует, несколько раз в году становясь самым огромным рынком отсюда и до Магадана. Мои предки ходили на драккарах в Европу и Гардарику-Русь не только воевать и грабить. Они торговали, я торгую, надеюсь, у меня еще будут дети и они тоже станут поступать так же умно.
В летнюю навигацию мы перевозим пассажиров, грузы и почту. Пусть не для всех, само собой, но мы это делаем. У нас есть медицинские отсеки и врачи, что умеют резать, зашивать, принимать роды и удалять зубы. Мы цивилизация, что не стоит на месте, и все те, кто заливал тебе в уши дерьмо о нас, сладко едящих и вкусно пьющих, просто завидуют.
– А команда ледокола давно перемерла от болезней? – поинтересовался Макар.
– Да.
Угу, так и есть.
«Хитрит»
«Спасибо тебе… друг. Есть хочешь?»
«Ем. Вкусно»
– Мы нужны Северу, как нужно лекарство, тепло или еще что-то для зимовки. Те, что работают на палубах, попадали к нам сами по себе, по своему желанию и оставались. Я не могу позволить себе кормить больше, чем есть в указанной и рассчитанной норме. Так что… Мы не ангелы, но мы и не демоны. А там, на твоем острове, вышло именно так, как вышло. Энн сейчас не в обиде, ведь так?
Аня кивнула, рассматривая Макара.
«Хитрит»
«Ага»
– Что надо от меня?
– Твоя сила, твое умение охотника, твое везение.
– Везение?
– Я потомок викингов, людей, ходивших по всему миру. Я знаю о запасе удачи, что есть у каждого авантюриста. Он есть у тебя, именно он дал тебе выжить и привел сюда, к нам. Ты живой, хотя у тебя на затылке с шеей растет непонятная дрянь, ты здоровый, хотя ночью тебя проткнули почти насквозь. У тебя хороший запас удачи, он мне нравится.
И мне надо воспользоваться им. Поможешь, тебя ждет хорошая жизнь.
«Хитрит!»
«Точно»
«Чую!»
«Верю»
– Рассказывай.
Бьярн усмехнулся, понимая – дело сделано.
– Хорошо.
– Я в принципе согласен.
Савва перегнулся через плечо Макара, заглядывая тому в лицо:
– Ты не в лихорадке ли, милок? В своем ли уме, а? Тебе даже ничего не сказали, а ты уже, гляньте-ка, согласен, даже в принципе, бывает же такое.
Макар усмехнулся.
– Я так-то, вашбродь, не особо люблю пешней лед колоть. Мне охотиться всегда нравилось больше. А уж сейчас, когда вижу нормально, ничего лучше не придумаешь. А вам точно нужно кого-то поймать. Или убить. Какая разница?
– Что такое вашбродь? – поинтересовался Бьярн.
– Шутить наш варнак изволит, вашим благородием меня почтил, да?
– Как сказать…
– То есть?
– Звони звонарь, звони звонарь… тащи буржуя на фонарь. А господа с дамами в семнадцатом кончились, как говорил Дед, коц-брык и в дамках, щегол.
– А Дед – это? – Савва чуть выгнул бровь.
– Чекист, – припечатала Аня. – Василий Васильев, наш фээсбэшник.
– Ясно.
– Потрепались? – поинтересовался доктор. – Шкипер, не желаете продолжить?
Как интересно…
Макар перешел к густому рагу, где понамешали все подряд: мясо, какие-то кусочки вроде мха, корневища, зеленые лопухи и семена, но было вкусно. А интересно у них тут все, честное слово. Врач, а почти указывает капитану, вот ведь.
– Иногда к нам подсаживаются эти… – Бьярн нахмурился, пытаясь вспомнить. – Кролики.
– Зайцы, – поправил Савва. – Иногда такие, что хоть стой, хоть падай.
– Да, – согласился доктор, чье имя становилось Макару все более интересным, – примерно полтора года назад забрался к нам один ухарь, добравшийся почти с Байкала. Мы как раз стояли с торговлей, он как-то договорился с караульными, попал внутрь. А потом ему не понравилось что-то из наших порядков, решил возмутиться. Три дня на рейде стояли, где-то за Ямалом, искали, гоняли… а он ушел. Верно, товарищ старший офицер безопасности?
– Твои товарищи в овраге корову доедают. Коллега бывший нашего коновала, зэк-хирург, Захар вроде, – Савва кивнул. – Серьезный был сукин сын, не дался, патронов извели на него, эх…
– А сейчас кто? – Макар уже устал слушать их треп. Похоже, этим самым цивилизованным людям жуть как не хватало чужих ушей, чтобы сесть на них и не слезать, пока все не расскажется. Учитывая сроки, сколько все эти шаланды бултыхались у побережья да в проливах, выходило немало.
– А сейчас там сидит какая-то тварь! – рявкнул Бьярн и шарахнул по столу. – Какая-то мерзкая мразь засела на моем рыбзаводе, гадит там, не дает работать людям, убивает самих людей и превращает в какое непотребство! И никто пока ничего не может с ней сделать!
Макар чуть не поперхнулся, глядя на разом побагровевшего скандинава. Ну ничего себе, вот это тут нервы, оказывается.
– Мы не знаем, кто это! Попала на борт, когда нам пришлось успокаивать кучу этих местных, охотившихся на нее и решивших спалить наш баркас. Мол, туда она и забралась, а они ее знают тысячи лет, еще пра-пра-пра-кто-то там пытался ее убить, но паскуда выжила. Легенды, мифы, сказки, вот оттуда она, вот сейчас мы ее почти поймали. А на море ходила еще какая-то непонятная дрянь, и мы вроде видели огромного кита, странного, несущего в себе других…
Бьярн встал, подойдя к иллюминатору и приоткрыв его.
– Мне тогда показалось, на мгновенье, что там…
– Что там были косатки и твари, похожие на людей. Только очень странные, – Макар смотрел перед собой, – твою мать…
«Все хорошо?»
И этот еще, а?
– Ты видел их?
– Да. Они убили станцию.
Аня вздохнула, отвернувшись ото всех. Не такая уж и непробиваемая, выходит? Вот так так.
– Потом оказалось, что на рыбзавод поднялась именно она, тварь, что хотели убить местные. Они собрались там, их было много… – Бьярн закончил дышать холодом и закрылся. – Никогда их столько не видели в одном месте, племена, роды, женщины, мужчины, старики, все с оружием и огнем. Мы проверили баркас, под баркасом, ничего не нашли и показали старикам-шаманам.
Через два дня пропали караульные. Через три – раздельщики рыбы и мойщики. Через неделю мы заметили ее и то, что наши погибшие, сложенные в холодильниках, возвращаются. Рыбзавод почти полностью закрыт, осталось несколько выходов, где всегда стоят караулы.
Нам пришлось снимать людей со своих судов, отправлять туда, останавливаться. Половина караульных уже пропала. Нам надо остановить ее.
– Она поднимает мертвых?
Теперь на Макара смотрели все.
– А он не удивлен, – доктор пожал плечами. – Это эпидемия?
– Это что-то другое, – Макар покрутил головой. – Мне одежду дадут?
– Обязательно. – Бьярн кивнул. – Возвращайся, герой. Тебя будет ждать награда. Савва, отведи в оружейную и потом к остальным.
– Да, шеф.
– Я отведу, – Аня встала и нацепила маску. – Мне с ним надо поговорить.
Бьярн кивнул.
Они шли молча. Аня впереди, Макар за ней. Живой не показывал виду, тихо мирно блаженствовал после еды. Голод отступил, и Макар не мог этому нарадоваться.
– Почему ты носишь маску?
Аня не ответила.
– Ты все равно переживаешь за них, – Макар вздохнул, – и это правильно. Маша долго не могла прийти в себя, только пацаны смогли помочь найти цель дальше…
– У меня нет претензий. Васильев тогда поступил правильно, ты поступил правильно, она, Ашот… все вы.
– Ашота пришлось убить. Он сошел с ума, хотел жить с такой штукой на загривке, но не так, как я. Он хотел стать частью единого целого.
– Что это?
– Не могу объяснить. Но те, напавшие, были как осы или муравьи. Воины защищали кита и тварь в нем, да старались заразить молодых и здоровых. Твоих братьев. Я не смог спасти всех.
– Ты спас себя, – Аня остановилась. – Маска скрывает мое лицо и никто на берегу не знает, кто я такая. На всякий случай. И из экипажа почти не осталось тех, кто видел меня без нее и раньше.
Коридоры вели их вперед, они больше не произнесли ни слова. Тяжело говорить там, где сказать уже нечего. Сложно смотреть в глаза, что видят не тебя. Невозможно склеить разбитое так, чтобы не осталось следа.
Под ногами гудела палуба огромного неживого организма, дарившего жизнь людям уже много-много лет. Макар, идя по нему, не мог не восхищаться, глядя на все в первый раз. Сталь и пластик, соединенные вместе полвека назад, не просто дотянули, нет.
Борта, палубы, надстройки, трубы, рубки, кубрики и остальное оказались чем-то большим, подарив, на самом деле подарив, жизнь многим, даже тем, кто о том не подозревал. Норвежец не врал, их рейс, год за годом, соединял отдельные стойбища, поселки, деревеньки и даже городки, доказывал и объяснял людям – жизнь не закончилась. Плата, правда, явно была не самая лучшая, но тут не до выбора. Хотя, конечно, Макар не знал, как сам бы отнесся к тому, что торговец, два года назад продавший, например, два бочонка китового мяса, сегодня решит насильно забрать трех девушек со стойбища оленеводов. Не знал, но и старался не думать о таком. Куда больше интересовала задача, появившаяся впереди.
– Открывай!
Они оказались у большой клепаной двери, охраняемой сразу двумя караульными.
А внутри…
– Это мое!
Макар взял костяной нож раньше, чем надел свежие кальсоны, почему-то уже ждущие его здесь же.
– Одежду и обувь тебе принесли заранее, – Аня села и начала следить за ним взглядом, пока Макар одевался, обувался и не смущался сверкать перед ней голым задом. – Выбирай оружие, огнестрельное вон там.
– Это что? – Макар повернулся к ней, держа в руках что-то странное, больше всего смахивающее на…
– ППШ, только переделанный. Наши наткнулись на транспорт, вмерзший во льдах там, восточнее. Успели снять несколько ящиков, пока не начался обвал, судно стояло под берегом. Переделали, как смогли.
Макар кашлянул, рассматривая чудовище из металла, дерева и пластика, лежащее в руках. Однако…
«Убивать?»
«И это тоже. Но чуть позже».
Макар усмехнулся.

Глава девятнадцатая

– Шаб.
– Грек.
– Вася.
– Яга.
Макар даже покачал головой, слушая и смотря на них.
– Вася?
– Да.
– А что не так? – поинтересовался Савва, не отрываясь от планшета с несколькими листами кальки.
– Он же негр…
– Не негр, а кафр, и что? – поинтересовался Вася, блестя почти фиолетовой кожей.
– Молодец, Онго, – все также не отрываясь от планшета, сказал Савва, – хорошо выучился у старпома.
Чернокожий не ответил, но по глазам, в которых на краткий миг проблеснули настоящие эмоции, Макар понял многое.
«Хочет атаковать»
«Верно»
– Так, Северов, ты, значит, у нас старший, – Савва, открыв ящик стола, вытащил и бросил на зеленую ткань самый настоящий портсигар. – Курите, идиоты.
– Почему идиоты? – поинтересовался Макар, глядя на всех четверых, разбирающих сигареты.
– Ну, как почему? – удивился Савва. – Курение это вредно. Не так, конечно, вредно для легких, как заточка в спину, но все же. Курение убивает обоняние, а это важно в таком деле. И курение выдает курильщика охотнику, если пространство замкнутое, вентиляция так себе, а охотник обладает хорошим чутьем. А они дымят, не идиоты ли?
– Почему этот старший?
Макар покосился на говорившего, крепкого лысого мужика с татуировками на лице. Надо же, никогда бы не подумал, что люди на такое способны, а этот вот, глядите-ка, всю харю разрисовал. Да и тату интересные, все больше смахивают на перечисление ТТХ и силуэты огнестрела. Как его… Шаб, почему Шаб, интересно?
– Потому что, – Савва, поморщившись, наконец-то отвлекся и решил заняться группой самоубийц. – Так, герои, слушаем меня внимательно. Первое – вопрос старшинства Северова не обсуждается по простой причине: он убил несколько тварей, похожих на сидящих в заводе. Второе – ваша задача крайне простая: убить главную тварь и остальных, очистить сам завод. Третье – за выполнение задачи вам спишут все ваши грехи и дадут возможность вернуться в боевые группы абордажа и десанта. Вопросы есть? Вопросов нет, хорошо. Оружие есть у всех, сухпай и воду вы, светлые витязи добра, получили. Так что встаем, экипируемся и идем на корму, переправляться для выполнения самой важной задачи вашей жизни. И веселее, веселее, господа агрессивные маньяки, залетчики, подонки, алкота и любители поглумиться, что-то не наблюдаю в ваших добрых глазах неимоверной радости от чудесного шанса оказать все возможные услуги нашему прекрасному сообществу!
– Я вся аж млею от предвкушения… – почти сплюнула Яга, оказавшаяся молодой, раскосой и черноволосой, – теку от ожидающих меня чудесных открытий.
– Даже не сомневался, милейшая Яга, – Савва разложил на столе те самые листы кальки, развернув их в целую простыню, – ваш темперамент мне хорошо известен. Смотрите сюда, смертнички!
И потыкал пальцем в листы.
А это схема, понял Макар, точно, в разрезе, схема судна.
– Оставлено по два выхода. С носа и кормы, – Савва показал на чуть подкрашенные красным места. – Остальное закрыто наглухо, чтобы контролировать выползание этой мерзости на соседние суда и верхнюю палубу. После вашего спуска внутрь, если таковой случится, оба поста напротив выходов будут следить за ситуацией. Мы даже скорость скинем.
– Стрелять без предупреждения станете? – поинтересовался до сих пор молчавший Грек, сухой чернявый мужик, смахивающий на Ашота.
– Ну не звери же мы… – изумился Савва, конечно с предупреждением, в ногу. – Все же знают, что зараженные, после нападения той сволоты, плевать хотели на боль.
– Благородно, – оскалился Грек, – вы хоть с пять-сорок пять будете предупреждать?
– Скорее, с семерки, – Савва пожал плечами. – Тут самое главное – не пропустить тварь на борт. Семерка позволит остановить, если что.
– Добрые какие… – протянула Яга. – Щас расплачусь. От восторга.
– Да? – Савва встал и потянулся к куртке. – Экипируйтесь, хватит трепаться.
На корму группа вышла экипированной. Шаб, Грек и Вася точно пересекались раньше, больно уж слаженно все делали, да и выглядели серьезно.
Короткие куртки из кожи морского зверя, теплые бриджи с чулками, унты, перчатки с металлическими набойками. По паре широких длинных ножей. Патронташи под патроны-самоделки из латуни и имеющиеся цветные пластиковые. Один обрез и два вполне себе нормальных, чуть коротких охотничьих ружья, автоматический АПС у Шаба, мощные СКС и даже один настоящий ППШ.
Жилеты из вареной моржовой кожи с наплечниками оказались одинаковыми, разве что на выпуклой глади у каждого красовался свой рисунок. У Шаба мускулистое тело с непонятной башкой, у Васи просто белый череп, а у Грека…
– Эт чо? – поинтересовалась Яга, наклонив голову к плечу. – А?
– А не видно, что это хрен с яйцами и крыльями?
– У тебя с головой не в порядке, – сплюнула Яга. – Это просто какой-то охрененный моржовый хер, и зачем?
– Заранее предупреждаю, красотка… – Грек усмехнулся, рассматривая выпирающую грудь собеседницы. – С натуры рисовали, с натурального, так сказать, вида, размера и объема.
– Отставить! – Савва сплюнул. – Хорош звездеть!
Сама Яга просто нацепила теплую парку, широкие штаны и вооружилась очень знакомыми Макару вещами: копьем-острогой, несколькими ножами, метательным топориком. И подмигнула ему.
Сам Макар так и не решился взять пистолет-пулемет. И не из-за того, что не доверял местной оружейке, не…
«Воняет»
«Чего?!»
«Масло. Сталь. Порох»
«И чего?!»
«Чуять хорошо»
Чуять ему, понимаешь, хорошо. Но спорить с Живым Макару не желалось совсем. Живой, нечаянный пассажир, неожиданно стал… Стал не таким уж и паразитом, чем-то другим. Совершенно дикая крамола, вдруг возникло в голове вместе с обвиняющим взглядом Ашота.
– А как мы попадем туда? – Макар щурился. Ветер бил в лицо, ворочал летящий отовсюду колкий снег.
Савва махнул рукой.
Загудело, скрипнуло. Мощный желтый луч ударил с кормы ледокола вперед и чуть вниз. Рассек валящую остро-колючую пургу, пошарил, ища, вцепился и больше не отпустил нужное. Макар вздохнул, понимая, что вот сейчас даже страшно. Просто от одного вида.
Нос рыбозавода темнел, подкидываемый на волнах ледяного и непроглядно черного океана. Судно бросало в стороны, роняя вниз и разбрасывая блестевшие брызги и осколки льда. Притянутое толстенными тросами, оно шло, казалось – едва-едва не доставая корму ледокола.
– Пригнись! – рявкнули сзади.
Макар послушался, успев открыть рот и зажать уши. Звонко хлестнуло тетивой невообразимой толщины и натяжения. Он развернулся, понимая – что пряталось за массивным покровом из шкур и кож. Огромный арбалет-скорпион, установленный на станину, выбросил некислых размеров стрелу с тросом, закрепленным на конце. Ворот уже скрипел, возвращая тетиву обратно.
– По канатному мосту? – поинтересовался Шаб.
– Да, – Савва, подняв воротник и опустив уши шапки, подал знак. – Пулеметчики – в оба!
Скр… Данг! Ш-ш-ши-их! Данг! Скр… Данг! Ш-ш-ши-их! Данг!
Скр… Данг! Ш-ш-ши-их! Данг!
– Лишь бы не обосраться со страху… – протянула Яга, шмыгнув носом. – У меня даже матка трясется, и не пойми, со страху или от холода. Кто первый, пацаны?
– Я бы уступил даме, – Грек галантно помотал рукой перед собой, – воспитание.
– Шаб первым.
Они все повернулись к Макару.
– Пулеметчики его прикроют, а он продвинется вперед, куда прожектор не достает, прикроет остальных, – Макар кивнул на ППШ. – Арсенал же.
– Гнида, – прокомментировал Шаб. – Запомню.
– Да как скажешь.
Дедовские приговорки и прибаутки сами лезли на язык. Старый-старый, сколько ж ты дал, а? Макар старался казаться невозмутимым, хотя внутри снова и снова бушевало вроде бы уснувшее горе.
«Опасно»
«Ну чего?!»
«Много… Много горя!»
«Терпи»
Опасно ему, падле. Не его бы братья с сестрами, хера ль тут Макар забыл? Да и остальные были бы живы. И Васильев.
Шаб переправлялся без дальнейших вопросов и промедлений. В среднем темпе, уверенно и тренированно. Он, если правильно понял Макар, с абордажно-десантной команды, явно привыкший.
– Молодец, – Савва довольно кивнул. – Может, получится у вас зайти.
– А ты не особо надеялся?
– Не очень. Шума много, лязг, по металлу отдает. Твари обычно сразу выходят. Сейчас, кто знает, спят… может.
– Добрый ты, на самом деле.
– Очень. Канаты держим сутки. Ну или, если полезут по ним, – будем рубить. Лишние возможности забраться на борт, кроме крепления каравана, нам не нужны.
Макар не стал отвечать. Перекинул копье за спину, благо позволяла длина и ремень, закрепленный на концах. Проверил ножи: вместе с новыми, из стали, в ножнах дремал старый-добрый из кости. И пошел. Сразу за Греком и Васей, которые должны были создать серьезное огневое преимущество.
«Помогу».
«Помогай».
Тепло пришло откуда-то изнутри. Разлилось, растеклось по рукам-ногам-спине и шее. Макар почти бежал по канатам, гудящим своей натянутостью. И ни разу не оскользнулся, идя совсем как по ровному и твердому.
«Очуметь».
«Не понимаю».
«Спасибо, говорю».
«Не понимаю».
«Молодец!»
«Хорошо».
Макар свалился с борта, разъехавшимися ногами прокатился вперед, вцепившись в кнехт. Поискал глазами одну из панцирно-вооруженных спин с капюшонами. Наткнулся на ближайшую, еле просматриваемую из-за снега, вихрящегося под ветром воронками-водоворотами. Так…
Он оглянулся, стараясь рассмотреть Ягу. Канат ощутимо подергивался, но в изредка подрагивающем желтом столбе прожектора ее так и не увидел.
Со стороны ближайшей вооруженной спины что-то скрипнуло. Макар, развернувшись туда, замер. Чертов свет сейчас только мешал, слепил и бросал чересчур сильные тени. Воздух… что в воздухе?!
«Кровь»
Кровь? Плохо.
Яга оказалась рядом неожиданно быстро. Присела бок-о бок, прищурилась, смотря вперед. Острый наконечник гарпуна, загнутый крюком, подрагивал. Снег мешал всему: видеть, слышать, чуять.
– Странно. Там уже…
Макар кивнул ее мыслям, сказанным вслух.
– Уже. И непонятно – кого.
– Пойдем?
Свет вдруг погас, как бы подгоняя. Спина впереди выпрямилась, мелькнула и пропала за снегом. Там, впереди, – троица, двойка или даже единственный оставшийся в живых? – начали собственную войну. И лишь бы им не выпало воевать против Макара.
Они пошли следом. Яга протянула конец веревки, уже завязав противоположный вокруг пояса. Неплохо, весьма даже неплохо. Макар понял замысел напарницы, но отказался, полностью полагаясь на Живого. Что тот чуял в воздухе, когда кто-то пытался напасть на Макара, непонятно, но ощущал явственно, успевая предупредить. Ну, только если в не совсем тесном помещении и когда за спиной кто-то есть.
Яга кивнула на снег, накрывающий следы Васи. Да, тут вот он сидел и ждал остальных, потом плюнул и упер вперед, падла. Макар щурился, пытаясь пробиться взглядом через летящее серо-бело-острое. Ну как бы…
«Помочь?»
«Да».
– Хера себе! – не удержался Макар.
– Что? – Яга почти принюхивалась к снегу под ногами.
– Кровь. Вон там. Свежая.
Яга подозрительно оглядела его и двинулась, куда Макар показал. На темные брызги, потеки и лужу они наткнулись через десяток метров.
– Так…
Яга пыталась разобраться в следах, но снег валил и валил, размазывая сам себя по палубе. Секунд двадцать и все, не разберешь – как и что.
– Ты как смог увидеть? – поинтересовалась она.
– Почуял.
– Да ну?
Объяснять что-то Макар не стал. Стоило быстрее решать – как быть? Снег валил не переставая, кто-то уже помер, кто-то пропал, из тройки с огнестрелом никого рядом не оказалось.
– Идем внутрь.
– Идем, – согласилась Яга, – тут оставаться глупо. Занесет к чертовой матери.
Вход в судно был на самом деле рядом, через надстройку, где несли вахту. Куда вела кровь? Верно, туда же.
– Свет?
Макар, не веря, присмотрелся. Там, в темной стене, виднелся яркий ровный ободок, как раз по размеру двери…
– Электричество им подается, – Яга сплюнула, – чтобы туши в холодильниках в бревна не превратились. Дежурное освещение работает. Нам же лучше.
«Это еще как сказать…» – чуть было не ответил Макар, но вовремя передумал. Не хватало еще получить в затылок острым и металлическим, если заподозрит его в чем-то.
Он показал, что пойдет первым. Покосился на темную дорожку, уже закиданную белым, и пяткой копья толкнул на себя незакрытую дверь. Дежа вю прямо, совсем недавно то же самое было на ледоколе.
«Пусто».
«Спасибо».
Хоть это хорошо.
Дежурное освещение оказалось очень тусклым. Только над входом лампа горела достаточно ярко, а вот дальше Макара и Ягу встретил мрак. Густой, липкий и серо-черный. Пахнущий тысячей разных запахов, отдающий сладкой медью пролитых цистерн крови и ощутимой болью. И безумием.
И чем-то еще, чем-то… Макар вцепился в холодную, покрытую густой изморозью, стену. Что это?!
«Опасноопасноопасно!!!»
«Что опасно?!»
«Мать! Не мать! Мать! Не мать! Не знаю!»
Сука, да что же с ним такое. Макар пытался дышать, успокоиться, когда под подбородком кольнуло, холодно и совсем не больно. Горячее капнуло тут же, сливаясь воедино с дорожкой темно-багровых и уже подсохших следов.
– А что это с тобой, родной? – поинтересовалась Яга, держа свою снасть точно у горла.
«Опасно!»
«Стой!!!»
Мать или нет, но неожиданно паникующий Живой сделал все как надо. Так быстро, что Макар только и успел поразиться собственным летающим рукам. Раз-два-три! Яга тихо всхлипнула, лежа на полу, уставясь на острие собственного оружия, смотрящее ей же в глаз.
– Не надо так делать, хорошо? – попросил Макар. – Могу не успеть в следующий раз, помрешь.
– Кто ты такой, сволочь?
– Я Макар Северов, тебе же сказали.
За спиной, в темноте, хрустнуло. Звонко, металлически и одновременно как ломающаяся ледышка.
«Атака!»
Бросок ножа через правое плечо левой рукой, неожиданно для нападающих. Уход в другую сторону, выпад копьем, оставив Яге ее защитный маневр… Тело не просто слушалось. Тело делало все нужное, подсказывая и помогая так, что Макар сам себе не верил. Особенно – в результат.
Нож, блеснув металлом на самом кончике рукоятки, ушел вниз, следуя падению тела. Кого? Вроде бы человека… вроде бы.
«Добей!»
Макар одним прыжком оказался над упавшим, ударил копьем, наискось, в горло. Проткнул насквозь, провернул, наполовину отделив голову от тела. И…
– Сука!
Рука не-человека взметнулась, метя ему в ногу. Макар кувыркнулся вперед, приземлился на плечо и развернулся на коленях. Ударил тут же, метясь в подрагивающий затылок, хрустнул встреченной костью, почуял, как сталь пошла вниз.
В голову не-человека врубился топорик Яги. Ровно в макушку, пробив и расколов черепушку почти пополам.
– Руби ноги с руками!
– Что?!
– Руби!
Они заработали сталью, молча, отдуваясь и хрипя. Были б то обычные топоры, дело бы шло быстрее. Удар-хруст-чавканье-липко плещет, удар-хруст, удар-плеск… Яга не задавала вопросов, только изредка глядя на все пытающееся встать тело, била сильнее, старалась.
– Паскуда! – выдохнул Макар, закончив со второй ногой. И сплюнул.
«Умрет!»
– Туда ему и дорога.
– Что? – Яга покосилась на него и на вздрагивающие куски мяса.
– Радуюсь, что справились. На станции пришлось много стрелять. Ты молодец.
– Кто это?
– Не люди, живые мертвецы, твари, демоны, не знаю… – Макар снова сплюнул тягучую слюну, отдающую кислым и металлом. – Не все ли равно?
Тягучие паутинки потихоньку высовывались из кровоточащих рубцов, неожиданно быстро затягивающихся. Существо, поселившееся внутри человеческого тела, не желало умирать, тянулось к полуфабрикатам, оставшимся от конечностей. Голова, валявшаяся под моргающей лампой, блестела глазами.
«Как мать»
«Что?»
«Зовет, как мать»
«Кто зовет?»
«Не знаю»
«И хрен на него. Не дергайся»
…
«Живой?»
«Получается. Зовет. Не слушаю».
«Хорошо».
«Страшно»
«Не бойся. Можешь показать?»
«Что?»
«Мать»
…
«Да»
– Яга?
– Да?
– Сейчас отключусь на пару минут. Охраняй меня и не уходи. Мы победим.
И Макар выключился.
Яга, глядя на него, потянула наружу нож. Любимый, сделанный дедом, там, на Земле, из кости. Не ломающийся в мороз, не подводящий и хорошо наточенный. Охранять? Победят? Дурак человек, неужели она не понимала, что с ним? Неужели этот самый Макар не понимал, что она, внучка и правнучка, кровь от крови и плоть от плоти Говорящих с духами, не знает – что с ним?
Он деретник, оборотень-не-человек, и демон сидит внутри него, управляя и заставляя делать нужное самому злому бесу. Деретник до последнего считает себя человеком, говорит, ест, спит и пьет, как человек, пока совсем не сходит с ума и тогда уже не скрывает жажды крови. Здесь, на стальном корабле, прячется кое-что похуже и справиться с ним она не сможет даже с помощью одержимого. Надо просто убить и уходить, пытаться выбраться за борт и уплыть, вдруг повезет…
Где-то впереди, в темноте, звонко хрустнуло и звякнуло.
Деретник Макар под ножом Яги дернулся и хрипнул.
В коридоре хрустнуло ближе.
Темнота оживала, шевелясь в мерзлой стылой северной ночи. Здесь, внутри стального корпуса с задраенными люками, ночь царила безгранично, привыкнув к собственной безнаказанности. За месяц, вязко текущий щедро разлитой кровью, ночь стала здесь почти полноправной Госпожой, ледяной, опасной и темной. Почти? Именно так, ведь у мрака железной движущейся коробки оказался Хозяин.
Яга, сама не замечая, положила ладонь на голову деретника Макара, странно трясущегося на палубе. И читала ледяную темноту, живущую и растекающуюся с нижних палуб, ставших вотчиной Хозяина. Яга не понимала того, что происходит, того, что читает Живой и чем делится он с Макаром, неожиданно победившим зов Силы, уловившей чужака на своей территории.
Коридор похрустывал приближающимся ледяным крошевом, звонко летящим под чьими-то острыми когтями. Яга, глядя в пульсирующий непроглядный холод, не могла пошевелиться. Страх, вливающийся в голову последней наследницы Говорящих с духами шести юкагирских родов, держал крепче медвежьего капкана. Она видела и понимала лишь творящееся в ее голове.
Тварь пришла на корабль спасаясь от Сестры, пробралась внутрь, обманув людей и Силу, живущую в Сестре. Затаилась внизу, пережидая, пока огромная живая масса уйдет дальше, не решившись атаковать караван судов, населенный людьми, повелевающими огнем и металлом. Сестра тоже успела получить свой опыт за двадцать лет, вместе с огромной стаей мужей-воинов, стражей-косаток, живых лодок-тюленей, обитающих в ките, выпестованном Сестрой и превращенном в настоящую подводную лодку. Тварь не знала таких определений, но понимала происходящее.
Она атаковала через несколько недель, когда запасов, отложенных под кожей, больше не стало. Голод, терзающий ее, Тварь убаюкала на какое-то время, забившись в переплетение полых артерий рыбозавода, во сне восстанавливая тело. Проснулась от пламени, полыхающего внутри и зовущего выйти на охоту.
Плавучую продуктовую базу Тварь захватывала почти месяц, набирая массу и отдавая подрастающую, наконец-то, Силу, нужным существам. Охранники смогли создать первый рубеж, не пропуская людей с огнем, давая возможность Твари прийти в себя. Болезнь никуда не делась, но на корме справляться с ней стало проще.
Сейчас, полностью владея огромным плавучим механизмом, Тварь почти блаженствовала и не желала идти куда-то еще. Поврежденный головной мозг, пожираемый больной Силой, не давал ей самого главного: понимания творящегося. Тварь была обречена, в любом случае обречена на гибель, но понимать этого не хотела. Она даже могла бы попытаться договориться с людишками, ведь жители Стального острова легко нашли бы общий язык с древней смертью, плюющей на жизни и мораль. Но рыбозавод стал ее новым домом. И, скорее всего, последним.
Остатки тюленьих туш и моржовые костяки, подвешенные бревна огромных рыб, появившихся в северных водах после Войны, раскиданные гниющие щупальца кальмаров-кракенов, последние годы усиленно идущих наверх и вылавливаемых Стальным островом, спрессованные кубы тушек и рыбное филе, сейчас таявшие и воняющие в отключенных холодильниках нижнего яруса, на заготовочных столах и внутри коробок прессов.
Тьма, поселившаяся здесь, не рассеивалась электрическим светом, кое-где мигавшим в дряхлых лампах накаливания и моргающим в газовых, которые раскрашивали ржавеющую сталь в мертвенно-лунные кладбищенские цвета. Неизвестно кем и для чего зажженные факелы, багровеющие внизу, лишь добавляли извивающуюся черноту обманчивых теней, прячущих в себе смерть.
Скр-скр, по длинному пандусу, идущему вдоль конвейера, таща за собой два огромных мясных крюка, вросших в мускулистые предплечья, идет совершенно не человек. На нем резиновый зеленый фартук, подранный, покрытый запекшейся кровью, мозгами и волосами вперемешку с костяной крошкой. Скр-скр, крюки оставляют длинные светлые полосы на металле, переплетающиеся с сотнями таких же, оставленных им, неутомимо бродящим в цеху.
Мягко-осклизло перекатываясь пузатым телом, сросшимся с человечьим торсом, увенчанным шишкастой нашлепкой, выросшей взамен головы, снесенной картечью, движется у самых кингстонов, в полузатопленных частях нижней палубы, существо. Оно не человек и не тюлень (те умерли почти одновременно, раздавленные упавшей кран-балкой). Оно что-то иное, невозможное более нигде, но ставшее таковым по воле Твари.
Жадно втягивая воздух, запертые в коридоре жилых кубриков, тошнотворно скребя линолеум обломками костей, носятся, не живые и не мертвые, искалеченные ударами топоров, разрубленные, не умершие и сросшиеся в чудовищ, два юнги. Разевают длинные и широкие пасти, идущие от подбородков и до середины груди, пасти, блестящие острыми гнутыми клыками-ребрами. Такие нелепые и такие страшные.
И где-то дальше, в темноте, грязище и останках, воняющих могильником, совершенно безумная, покрытая паршой и плачущая почти переставшими видеть глазами, прячется Тварь. Император и княгиня судна, забравшаяся по борту в давешнюю ночь, полыхающую тысячью огней на берегу.
Яга видела все это сквозь кромешную тьму, царившую там, рассекаемую остатками могущества Твари. Видела, в кого Сила превратила моряков, и при жизни-то не бывших ангелами, но ставших самыми настоящими демонами, холодными демонами, убивающими и пожирающими любое живое тепло.
Коридор перед ней, льдисто хрустя, шевелился подбирающейся все ближе тонкой бледной фигуркой с распущенными и длиннющими, почти до пола, черными волосами. Девчонка-пленница, купленная за выделанные кожи где-то у Чукотки, прожила в неволе долгих полгода. Ей даже не позволяли готовить, убирать, мыть ножи и мясорубки в цехах, нет. Ее использовали иначе, по прямому назначению: во все дыры, кормя лучше других, моя каждую неделю, но ей от того лучше не становилось.
Когда в ее кубрик, низко наклонившись, вошел абасы, лохматый демон из Стылых ночей, закончившихся пять десятков поколений назад, девчонка даже обрадовалась. Абасы держал в длинной лапе, почти лысой, кусок тела, с рукой и головой. Голову девчонка не узнала, в отличие от руки. Абасы, сам того не желая, отомстил за нее самому главному насильнику. Страх пришел чуть позже. Но ненадолго, ровно на столько, чтобы успела закончиться ее жизнь и началось служение.
Тварь, почуявшая пришельца, кусок Силы Сестры, нервничала в своем королевстве, не понимая происходящего. Девчонка стала первым разведчиком, который должен был увидеть и рассказать все хозяину.

Макар открыл глаза, косясь на руку Яги, держащую нож.
– Сука, это просто огромная обезьяна.
– Что?
– Внизу сидит древняя огромная обезьяна, несущая колонию паразитов. Гигантопитек, мать его, я помню по биологии.
– Хорошо.
Яга кивнула и подняла глаза, уставившись в темноту. Хруст они услышали одновременно.
Макар зажмурился, когда в глаза брызнуло горячим. Успел подхватить нож и ударить вверх, метя в живот тощей патлатой дряни, воткнувшей пальцы с когтями в глаза Яге, воткнувшей их по самую ладонь.

Глава двадцатая

Макар отпустил нож, застрявший меж ребер твари, вставая с пола, ударил копьем снизу вверх. Да, пусть не в полную силу и не прицельно. Но широкий, почти в ладонь наконечник рассек не-человека от живота до горла, вспорол кожу и мышцы, выпуская содержимое. Твари это не понравилось, она заверещала от боли, отшатнулась, но ударить ей помешала рука, застрявшая крючьями-когтями в глазницах Яги. Та повисла на руке мертвым грузом.
Макар, перехватив копье поудобнее, коротко ткнул тварь в шею. Вогнал острие под подбородок, надавил, толкнул упираясь ногами в скользкий пол, пригвоздил к стене и, видимо, попал куда надо: тварь обмякла. Руки с так и висящей на пальцах Ягой упали плетьми.
В два удара отделил голову от тела, замахнулся еще раз и еще, рубя по тонким девичьим локтям и коленкам – оставлять кадавра за спиной совсем не хотелось. Макар запыхался – копье – совсем не топор, рубить не сподручно, но, видимо, придется, и много. Вытер лоб огляделся по сторонам коридора, нет ли еще гостей.
Отрубленная голова вращала глазами, злобно кривила тонкие почти черные губы, демонстрируя отросшие клыки вместо резцов. Да, звериная морда плохо вязалась с аккуратной девичьей грудью, трогательно торчавшей шоколадными сосками из-за края вспоротой не то ночной сорочки, не то халата. Макар вдруг остро ощутил, насколько же дерьмовая ему досталась жизнь, сколького же в итоге он лишился!
Да, ему почти сорок и бабы у него никогда не было. Да, будучи подростком, он, глупо хихикая, замирал, подглядывая через щель в стенной панели за тем, как Маша моется и вытирается старательно, при этом делая вид, что не замечает наблюдателя. Он был тогда противен сам себе за свой поступок противен за жалость взрослой женщины к нему, подростку-сироте.
Внутри Макара вдруг вскипела злоба, черная злоба с кровавой пеной, захлестнувшей по самые глаза, на мудака, двадцать лет назад запустившего атомные ракеты, на урода Бьярна, укравшего Аню. Нет, не так. Убившего Аню, потому что сейчас он встретил призрака по имени Энн, в которой от прежней веселой и нежной девчонки остался только шрам на щеке.
Злость прочистила Макару мозги, вытравив нахлынувшую вдруг жалость к себе. И теперь торчавшие из-под размочаленных лохмотьев сиськи какой-то туземной девахи никак не вязались с разваленной на две части грудной клеткой, белевшими обломками ребер и кровавым месивом, старавшимся зарастить, стянуть себя тонкими червями шевелящихся усиков. Макар пинком отправил злобно зыркавшую голову с костяным стуком считать углы стального коридора. Закончив необходимое, прихватил копье и, оставив Ягу коченеть вместе с пытавшейся регенерировать тварью, отправился дальше.
Злость, бурлившая внутри, подстегивала Макара. Он шел, топая ногами по ржавому полу, напролом, не думая об опасности. Выскочившего из-за угла не-человека в полосатой, как матросская тельняшка, рубахе, раззявившего зубастую пасть в пол-лица, он обезглавил одним ударом копья, даже не останавливаясь, лишь проследив, как голова откинулась на спину, повиснув на сухожилиях и куске кожи. И пройдя еще метров десять, спохватился: так же и сдохнуть можно. Бравада – это хорошо, когда безопасно. А сейчас совсем не так, надо взять себя в руки, успокоиться, присмотреться, вспомнить, чему учил Дед.
Содрав пальцами со стены немного наледи, Макар умыл лицо, немного успокоился и огляделся. Да, место было жутковатое: стальной гулкий коридор, заросший инеем и льдом. Вездесущие трубы, толстые ребристые кабели, подвешенные наподобие карниза под потолком или вдоль стен. Вроде бы похоже на переходы Треугольника или ледокола, но отличия все же были. Избавившись от нахлынувших эмоций, он понял: воздух пах смертью. Пах уже пролитой или еще предстоящей, но явственно ощущавшейся на языке кровью.
Коридор постоянно стонал, качался под ногами, надсадно потрескивал, в лицо то и дело дышало морозным сквозняком и несло тухлятной.
А еще Макар ощущал постоянный гнет, что-то почти физически давило на плечи и с каждым шагом прижимало к полу все сильнее. Он ощущал не только страх, но и росшее с каждым мгновением беспокойство, чей-то взгляд, сверливший затылок, едва слышные шаги – хруст изморози под чьим-то ногами.
Макар обернулся, ожидая встретить острием копья очередного не-пойми-кого, ползущего по стене или потолку, как тогда не-Семецкий, но нет. Пусто. И Живой молчал. Но молчание паразита было слишком красноречивым, Макара обдавало волнами страха, глухого раздражения, заливавшего лицо жаром. Макар позвал:
«Живой?»
«Да»
«Что происходит?»
«Ничего. Зовет»
«Она?»
«Да. Не обращаю внимания. Тяжело. Сильно зовет»
Макар понимал, что ему просто передается настроение паразита, ведь они связаны. Макару вдруг захотелось хлопнуть себя ладонью по лбу: а зачем он идет убивать гигантское страшилище, ему-то это на кой хрен?!
Ему лично этот рыбозавод на дизельном ходу нужен, как моржам космонавтика. Его, Макара Северова, задача – выжить, найти, на чем удрать отсюда. Выходить тем же люком, каким и пришел, ему не следует, могут сразу положить из автоматов и не спросить, как самочувствие. Пройти по палубам и переборкам вдоль борта и выйти на корме? Вполне правильная идея. А вдруг раскусят?
Макар остановился, снова заметив на себе пристальный взгляд, но осмотревшись вокруг обнаружил все ту же сталь коридора, и те же трубы. Из косой решетки на квадратной трубе под потолком падали снежинки, образуя на полу едва заметный сугроб. В висок несмотря на мороз, так настойчиво тянуло теплым ветерком, он обернулся, заметив в углу на потолке зачем-то прибитый черенком вверх средних размеров молоток… После этой мысли сразу же захотелось хлопнуть себя еще раз по лбу.
«Ну и совсем одичал ты, Северов. Это же камера!» Да, объектив и все остальное, конечно, обросло наледью, и она наверняка не работала, но все же, раз на борту рыбозавода есть камеры, то вполне может оказаться, что кто-то в них наблюдает.
Стены коридора были с отметинами: глубокие царапины, дыры от пуль, кровавые отпечатки. Вот метра два-три кто-то шел опираясь руками в крови. Сначала отпечаток пятерни виднелся четко, но, видимо, шедший терял силы и в конце концов упал, оставив багровый росчерк до пола и небольшую почти черную застывшую лужу. Но вот трупа не оказалось. Сожрали? Ожил и теперь бродит?
Макар поймал себя на мысли, что цвет отпечатков на стене и кровавой лужи, растекшейся по полу, он додумал. Макар, сам того не замечая, давно уже брел в полной темноте и не различал цветов, внутренний мир корабля был строго бело-черным. Дальше коридор сужался, сворачивал вправо и впереди заканчивался полуоткрытой дверью с рычагом запора. На комингсе отчетливо виднелась кровь, причем кровь свежая, не покрытая снежно-льдистой бахромой, как все остальное от пола до потолка.
«Эй, Живой, понюхай, что там насчет…»
«Опасно»
«Это я понял. Конкретнее. Как близко?»
«Опасно. Близко»
Толку от подозрительно молчаливого паразита было мало, он будто находился в полудреме и отвечал неохотно. А обстановка тем временем давила своей неизвестностью: сколько здесь неживых бродит? Сколько из них работники и смертники вроде него, отправленные на разведку?
Отойдя насколько хватало длины копья, он подцепил дверь наконечником и потянул на себя – с громким скрипом та открылась полностью. Никто не выпрыгнул, желая сожрать печень Макара Северова? Отлично! Вот так бы всегда.
Сразу за комингсом виднелась небольшая площадка, кучей наваленное тряпье и лестница, идущая на нижнюю палубу. След тянулся по решетчатым ступеням до самого низа и терялся за пределом ночного зрения. В темноте, кстати, Макар видел не дальше, чем метра на три, маловато. Хотя и на том спасибо.
Спустившись, Макар оказался в просторном вытянутом помещении – разделочной. Зрение Макара ограничивалось парой метров, туши проступали из плотной темноты с каждым шагом. Лахтаки и косатки, подвешенные на крюках под самым потолком, поскрипывали в такт качке. Видимо именно здесь улов потрошили, отделяли требуху от чистого мяса, скидывая на ленту конвейера, который тянулся по всей длине, огибая видимое пространство, и терялся в темноте. А в прямоугольную дыру потолочного люка – сейчас закрытого – улов, очевидно, и спускали.
Кругом столы, ножи, топоры, пилы, горы закаменевшего мяса. Макар осторожно двигался, стараясь не нашуметь лишний раз. К глухому бульканью воды, вою ветра, и скребущих о борт льдин добавился гул. Где-то работал станок или агрегат.
Под ногами то и дело попадались кости, кучи каменных кишок, поскрипывали успевшие примерзнуть гильзы – здесь был бой. Но из трупов только моржи, белухи и какие-то огромные рыбины невиданных Макаром размеров покачивались на цепях, подвешенные за хвосты и лапы. Дышалось тяжело, воздух, несмотря на холод, был липкий, густой, как рыбная каша, после вдоха-выдоха оседал на языке сладковатым привкусом крови. Место смерти.
«Еда. Много еды», – проклюнулся голос Живого.
«Уймись. Не до этого сейчас»
Смертью здесь был пропитан каждый сантиметр, она въелась в инструменты, столы из нержавейки и стены. Макар не раз убивал доверчивых тюленей, дробил им тяжелой колотушкой хребты и черепа, гарпунил белух прямо с берега, подманивая на запах моржового мяса. Но добывал ровно столько, сколько было необходимо, чтобы жители Треугольника выжили.
«Зачем бить зверя больше, чем можешь съесть? Не бери лишнего», – вспоминались слова старого охотника-туземца из потрепанной книжки. Здесь же смерть была поставлена на поток, как промышленная заготовка. Вряд ли столько мяса съедали жители Стального острова, скорее, готовили для продажи.
А свежий кровавый след тем временем снова стал отчетливо виднеться на полу, среди обглоданных черепов и разбитых ради мозга костей. Широкий, будто кого-то волокли или кто-то полз, поворачивал за бочки с отходами и терялся где-то за огромным станком, высотой от пола и до потолка. Макар выставил копье перед собой, чуть помедлил и прыгнул, готовый ударить. В узком пространстве между стеной и массивной плитой машины сидел человек.
– Грек? – тихо позвал Макар. Чернявый больше походил на труп, чем на живого, бледный, почти синий, да и крови с него много натекло. Курчавая голова чуть дернулась, Грек открыл глаза. В тот момент Макар без раздумий ударил бы копьем, если бы не все еще открытая рана на животе Грека и свежая кровь, – у обратившихся раны затягиваются, он знал это по себе.
– Макар?..
– Да. Говори тише.
– Это правда ты?! – человек встрепенулся.
– Да, я. Не ори говорю, услышат. Что с остальными? – Северов догадался, что Грек попросту не видит его в полной тьме а лишь слышит голос.
– Да-да, конечно… Я уже думал, что умру здесь, Макар, – раздался всхлип. – Они напали, сразу несколько, там, на палубе. Я убежал, но меня зацепили. Не хочу умирать в одиночестве. Помоги мне выбраться, Макар.
– Нам с тобой не выжить. Давай перевяжем тебя, я помогу добраться до основного коридора – там чисто, я их убил. Ты выберешься…
– Мне х-холодно. Помоги мне, Макар!
– Не шуми, бля, – зашипел тот.
– Если ты меня бросишь, я заору. Слышишь? Эй! – во все горло рявкнул Грек. – Я буду орать, и твари придут. Эй, урод-ды, сюда-а!
– Не шуми… хер с тобой, давай руку. Ну, я туда не пролезу. Подними жопу-то с пола, встань.
– Ну, вот, – запричитал Грек, – мы вернемся к Бьярну. Расскажем все. Все, слышишь?! Гнид надо сжечь. Залить нефтью с танкера и спалить к чертовой матери…
Макар огляделся по сторонам, не явился ли кто на шум. Потянул успевшего примерзнуть Грека, помогая встать.
– Знаешь как страшно, Макар? – продолжал Грек. – Как страшно умирать одному.
– Знаю.
Когда долговязый встал и оперся на станину агрегата, Макар ударил. Шагнул вплотную, зажал ему рот, чтобы не шумел, и ударил ножом в грудь. Грек дернулся всем телом, промычал что-то, но Макар держал крепко. Грек не сопротивлялся, видимо, сил от кровопотери совсем не оставалось. В глазах чернявого читалось удивление и обида. А чего он ожидал, благодарностей и усиленного питания? Это после обещания сдохнуть самому и его прихватить с собой? Ну уж хрен.
Макар аккуратно уложил обмякшего Грека обратно в простенок и вытер нож об его куртку. Он, если честно, и сам не ожидал, что так поступит, думал дотащить до лестницы, проводить за первую дверь, дать пинка и задраить ее. Но сделал так, как сделал.
Подло? Жестоко? Да. Но в этом мире, как, наверное, и в любом другом, каждый в ответе за себя. Грек сделал свой выбор, а Макар сделал свой. И вообще, он был опасен, мог вцепиться, повиснуть гирей в самый не подходящий момент, уж больно любил себя поклонник крылатых членов. И в конце концов, возвращаться обратно к Федосееву и норвежцу Макар не планировал.
Скр-р-рт. Скр-р-рт. Скр-р-рт.
На шум, поднятый Греком, кто-то пожаловал. Макар фыркнул, подхватил копье и вжался в простенок вместе с трупом.
Скр-р-рт. Скр-р-рт.
Кто-то шел и тащил железное по стальному полу. Скрипел тяжелым. Макар не видел его из засады, и вообще ничего, кроме горы бочек и части стола с висящей на крюке тушей, видно не было.
Скр-р-рт. Скр-р-рт. Скр-р-рт.
Он (или оно?) не торопился. Скреб по мозгам. Шаркал ногами, пыхтел, грузно топая по решетчатой палубе разделочного цеха.
Ток! Ток! Ток!
Как рубят деревья, Макар слышал и видел только по телевизору очень и очень давно. Здесь вряд ли рос лес, и этот кто-то, очень похоже, рубил замерзшую тушу. Макар и сам так делал, когда вернулся с неудачной долгой охоты, привезя в Треугольник замерзшую в камень тушу моржа-подростка.
Ток. Ток. Дзинь. Скрт.
Последовавшее за этим урчание и хруст подтвердили догадку: некто рубил на куски и жрал замерзшее мясо.
Макар сидел в щели между стеной и массивным агрегатом, смахивающим на помесь пресса и мясорубки, уже долго. Тварь бродила по разделочной, чем-то скрипела, жрала, двигала столы, звякала железками, снова рубила туши и жрала. А главное, жрун совсем не собирался уходить. Чуял его присутствие и потому ждал, когда же жертва проявит себя. Макару надоело прятаться и ждать. Он понадеялся на то, что тварь, кормившаяся сейчас окаменелым от холода мясом, видит в темноте так же ограниченно, как и он сам.
Северов взял оба копья в одну руку, и потихоньку на четвереньках выполз из своего убежища. Хруст перемалываемого чьими-то мощными зубами замерзшего мяса слышался совсем близко, рассмотреть что либо мешали туши, висевшие сплошными колоннами, и длинные разделочные столы. Макар полз вдоль стеллажей, пролезал под столами, он надеялся выскользнуть через такой близкий проход в следующее помещение, куда убегала конвейерная лента. Он полз, казалось, уже бесконечно, и в какой-то момент Макар вдруг понял, что не слышит. Тяжелая поступь, щарканье, пыхтенье и хруст исчезли.
«Живой?» – позвал Макар, и почти тут же его подкинуло в воздух. Краем глаза Макар успел заметить массивную тень, метнувшееся к нему нечто и искры, брызнувшие из стального пола. Грохот удара и рев ударили по ушам мгновением позже. Извернувшись в прыжке, Макар ударил незаметно подкравшуюся тварь копьем в объемное брюхо – Северов не знал, где верх, а где низ, он больше не управлял своим телом. Упорно молчавший Живой делал все сам.
Макар приземлился на стол через пару метров, покачнулся, чуть не свалившись, но устоял. А тварь, жравшая мясо и так тихо сумевшая к нему подкрасться, стояла и смотрела: здоровенный мужик с огромным пузом, выпиравшим из-под окровавленного фартука. Как и охотники, напавшие на Треугольник, этот был в маске, криво вырезанной из какой-то белой жестянки, – указателя, на нем даже слово читалось «…ыход». Левая рука этого мясника кончалась загнутой, как у богомола, зазубренной клешней наподобие костяного крюка. А в правой он сжимал топор. Самый обычный топор на длинной рукояти из китового ребра. Додумать мысль о том, что это первый из встреченных не-людей, кто пользовался человеческим оружием, Макар не успел. Мясник прыгнул с места.
Макар перекувырнулся через себя, массивный стол, на котором он только что стоял, с грохотом и стоном сминаемой стали прогнулся от веса мясника. Макар закричал от боли в, казалось, разорванной пополам спине, крюк просвистел слишком близко и чиркнул совсем слегка. Приземление оказалось жестким. Он ударился об замерзшего моржа, упал на руки, перекатился, брошенный следом топор с глухим стуком вонзился в тушу.
О том, что этот не-мертвый ему как противник не по зубам, Макар понял еще до того, как замороженная до состояния камня туша моржа встретилась с его ребрами. Если все отправленные очищать рыбзавод бойцы-смертники встречали на своем пути этого обвальщика, то исход один. Перекатившись на руки, Макар «побежал» на четвереньках. Тварь рычала и бесилась позади, запутавшись в цепях, свисавших с конвейера на потолке, швыряла вдогонку все, что попадало под руку. В распахнутый проход в соседнее помещение Макар влетел «рыбкой» проскользив на пузе по заледеневшему полу.
Помещение – почти точную копию предыдущего – он не рассматривал и таиться не пытался, – не было смысла, пузатый локомотив, топая сапожищами, несся позади. Макар бежал сломя голову, опрокидывая встреченные на пути бочки, которых здесь оказалось до неприличия много. Емкости опрокидывались то с жестяным грохотом то с бульканьем выплескивающейся жидкости и запахом крепкого рассола. Видимо, мясо, полученное из разделочной, в этом цеху сразу же солили. А дальше был сюрприз в количестве десяти-пятнадцати голов. Его ждала засада из толпы не-людей, засевших за высокий штабель из пластиковых контейнеров.
Чтобы не попасть сразу в гостеприимно размахнутые когтистые грабли бегущего на встречу монстроурода, Макар хотел развернуться и бежать обратно, но обледеневший пол решил иначе, и Живой тоже. Это было странным ощущением: наблюдать как твое тело, делает то, что хочет, а ты не в силах помешать. Оставшееся копье встретило первого урода в порванном переднике наконечником в грудь, опрокинуло навзничь, подбрасывая Макара в длинном прыжке через бегущих на встречу охотников. В паре сантиметров от лица просвистела торчавшая из потолка железка.
Впереди мелькнуло знакомое очертание овала, обведенного красной полосой. Лед на полу оказался одинаково скользким и для монстров, потому Макару повезло, он успел на долю секунды раньше проскользнуть под выкинутой в ударе когтистой лапой, просвистевшим длинным и широким ножом на древке.
По инерции Макара протащило по льду и впечатало в стену, на мгновение он потерял ориентацию в пространстве и голова поплыла. Руки сами нащупали рычаг открывания двери, а ноги перенесли через высокий комингс. На закрытую стальную переборку посыпались удары и заскрежетали когти, но, это уже не имело значения. Когда задергалась рукоять запора, Макар повис на ней всем весом, и лишь потом сообразил опустить оба рычага с набалдашниками, фиксирующие дверь в закрытом положении, даже если «замок» открыт.
Твари бесновались по ту сторону. Но расслабляться было некогда. Переведя дыхание, Макар поднялся с пола и осмотрел «арсенал». Выходило, что он остался с голыми руками, – пара ножей, стальной и старый костяной, не в счет, особо не повоюешь. Помещение, в котором он оказался, в прошлом было, видимо, раздевалкой – стенные шкафчики это подтверждали. Но сейчас оно было почти полностью, до потолка заставлено бочками. Макар скинул запорное кольцо с одной, и снял крышку, в нос тут же ударил запах крепкого рассола, и каких-то давным-давно позабытых специй.
«Еда!» – взорвалось в голове.
Да он и сам был не прочь подкрепиться. Подцепил длинную рыбину за хвост, ухватил спинной плавник, разодрав жесткую шкурку, оголяя чистое в слое беловатого жира мясо и впился зубами. Северов вдруг ощутил, насколько он проголодался, ведь наверняка все эти прыжки и кульбиты не прошли для его организма даром.
Как же вкусно!
Вкусно, но очень и очень мало. Тогда в дело пошла еще одна рыбина, и еще. Макар жрал, с урчанием вгрызаясь в рыбий хребет. Соли в солонине было столько, что казалось она хрустит на зубах! Но это крошились рыбьи кости, которые Макар перемалывал челюстями. После пятой или шестой тушки Макар, наконец, ощутил что наелся, по телу теплыми волнами разлилось блаженство. Не-люди все еще долбились в дверь, но уже как-то без прежнего азарта, видимо, постепенно теряли интерес.
«Вкусно»
«Согласен»
Было тепло внутри и хорошо. Огнем горела спина, задетая зазубренным крюком мясника, и почему-то правая рука. Но это отошло на второй план, сам того не замечая, Макар погрузился в дрему под скрежет когтей по железу и завывания тварей за стеной.
Очнулся он так же внезапно, как заснул. Рука и спина больше не беспокоили, Макар ощущал прилив бодрости и страшную жажду. Трясущимися от нетерпения руками ринулся соскребать ножом наледь и иней со стальных стен и тут же запихивать себе в рот. Притушить жажду удалось довольно быстро: пить хотелось, но уже терпимо. Твари еще шумели за дверью, поэтому стоило поискать другой выход.
Бочки занимали здесь почти все пространство, свободным оставался небольшой пятачок, достаточный, чтобы открылась дверь. Макар стал оттаскивать бочки, расставлять их, как в игре «пятнашки», чтобы пройти дальше, ведь это была только раздевалка, впереди обязана быть мойка, и вполне могло оказаться, что душевая камера большая, сквозная и к ней примыкает еще две-три раздевалки.
За одной из бочек – из первого ряда – нашелся труп. Мужик, видимо, здесь спрятался, отодвинул одну бочку, залез, придвинул обратно, да так и замерз. Судя по полупустому «ПМ», хлысту и синей форме, заляпанной кровью, он из «хозяев». Мертвец был зараженным, судя по желто-гнойным «бусинам» волдырей на лице, просто замерз раньше, чем обратился.
Хотел бы он такой смерти для себя? Ответить Макар не смог. Зато нашел рядом пояс и срезал такой же с мертвеца. Из полезного разжился небольшим топориком, парой цилиндров магниевых факелов, одним полным магазином к «макарову», а еще кое-какой мелочью вроде мешочка с чем-то мелко нарубленным и сушеным, листков хрупкой бумаги и отсыревшей зажигалки из патрона. Фальшфейеры он сразу же рассовал по карманам, пригодятся. Топорик повесил в петлю на поясе. Пистолет долго вертел, щелкал затвором, но под молчаливый протест Живого положил на пол.
Переставлять столитровые бочки, полные рассола и мяса, то еще удовольствие. Когда Макар наконец добрался до душевой то оказалось, что вовсе она не смежная, а спина готова просто взорваться от поднятых тяжестей. Когда отставлял последнюю из бочек, от напряжения разжались руки, и бочка с размаху впечатала острый край в ботинок. Макар заорал в голос, но адская боль почти сразу затихла – спасибо паразиту.
Он стянул обувь: зрелище было так себе, палец расплющило и почти отрезало. Кровь уже перестала бежать из разорванных сосудов, красное мясо на глазах серело, прорастая тонкими белыми волосками и стягивая края раны.
Наблюдать, как мутировавшая тварь, пытаясь жить своей странной не-жизнью заращивает только что отрубленную конечность, – это одно. Наблюдать этот процесс на себе – совсем другое. Палец очень быстро покрылся полупрозрачной пленкой, грубеющей на глазах. Северов понимал, что он уже не человек, и как будто принял это. По крайней мере, иного выхода пока не предвиделось. Макар натянул обувь, прошелся, насколько позволяло место, – нога будто онемела, но ходить можно. Зато в душевой нашлось много льда из разорванных морозом труб и съемная стенная панель.
Пистолет пришлось разобрать, чтобы соорудить подобие гаечного ключа из затворной рамки и открутить болты. За стальной пластиной из нержавейки обнаружился небольшой тоннель, по которому были проложены трубы. Макар полз в одной из них, сворачивая на развилках, полагаясь на чуйку Живого. Продолжалось это довольно долго, внутри шахты перешедшей в вентиляцию было даже жарковато – Макар сопрел в одежде. До слуха доносился гул работающих электромоторов, шипение, утробное бульканье. Он предположил, что где-то близко расположены установки компрессоров, снабжавших холодом местные морозильные склады. Странное, конечно, дело – вырабатывать холод, когда за бортом трескучий мороз.
Макару вспомнился стародавний анекдот про чукчу, купившего холодильник: «на улице минус пятьдесят, в холодильнике – минус двадцать, греться буду, однако».
Шум работавших машин тем временем переместился и доносился снизу. Макар не слышал сам себя, только непрерывное «во-во-во-во», заполнившее собой все. Вдобавок воняло тухлой рыбой. Какое-то время назад Макар решил что принюхался, но нет, сладковато-приторный запах теперь стал невыносим. Когда ржавая от сырости и времени жесть вентиляционной трубы разошлась под руками и ногами на кружевные лоскуты, Макар ухнул вниз.
Очнувшись, решил, что видит сон: он шел сквозь толпу длинношеих уродов в масках, с граблеподоными ручищами, с огромными, как ножи, когтями. Он шел по огромному помещению. По бокам возвышались ребристые двигатели, усердно работавшие, а этажом выше, под потолком этого ангара, на ажурных перекладинах лепились бурые от ржавчины цилиндры цистерн.
Он ощущал, как хлюпает кашеподобная гниль, доходящая почти до колена, как куски тухлого мяса липнут к одежде; слышал, как подвывают монстроуроды, и не мог что-либо сделать, не мог пошевелить и пальцем.
«Живой?»
Тишина.
«Живой, твою мать?!»
Снова тишина.
«Сука ты паразитская, куда ты меня ведешь?!»
Макар бился в клетке внутри собственной головы, но шел прямиком к громадной охапке тряпья, разодранной одежды, мешков, матрацев, шкур, сложенных наподобие куриного гнезда. И лишь когда до «гнезда» оставалось несколько метров, Макар смог рассмотреть Ее: та самая мохнатая обезьяна-гигантопитек из видения. Та же здоровенная зубастая пасть, длинная шея. Очень похожа на тварь, плывшую на ките, только нет рогатой короны, и вторая пара рук какая-то усохшая. Тварь сидела на троне из тряпья и ждала.
Это была его смерть, его «большая цель» и конец путешествия, Макар это понимал. Понимал, но смириться, после всего, попросту не мог:
«Ну, ответь же мне, Живой?! Хренов гриб, падла, блядь, паразит!»
Макар остановился, подойдя к местной царице вплотную. Вблизи она была еще страшнее и больше, метра три в высоту, минимум. Сквозь буро-седую жидкую шерсть на шкуре, помимо привычных жгутов толстых вен, виднелась нездоровая желтая поросль, словно эта горилла проросла мхом или лишайником.
Горилла приблизила морду, испещренную многочисленными шрамами, гноящимися волдырями, вплотную к Макару, от нее шли упругие волны страха, вони разложения, боли, тепла, безумия и чего-то неуловимого, давно забытого, нежного, будто мать наконец встретила давно потерянного ребенка. Глупо? Наверное. Но Макар именно так ощущал творившееся в своей голове. Макар решил, что Живой сдал его, подчинился зову Матки.
Королева паразитов долго смотрела ему в глаза, а затем обняла огромными ручищами, прижала к себе. Твари, окружившие гнездо, ухали, наверняка что-то торжественное, а Макар в какой-то момент забылся, отбросил два с лишком десятка лет тяжести и лишений, и снова ощутил себя во Владивостоке, дома, стал маленьким ребенком в объятьях матери. Безграничное счастье заполнило душу Макара. Он снова с семьей.
Макар плавал на волнах счастья, он все так же не владел своим телом, но все чувствовал. Чувствовал, как правая рука шарит по поясу, как нащупывает топорик и вынимает его из петли. Чувствовал приятную тяжесть стали, шершавую рукоять, оплетенную кожаным шнуром. Ощущал, как потрескавшийся от времени и влаги шнур врезался в кожу ладони, а рука налилась силой. Его наполнял страх. Этот страх передался Матери, она чуть отталкивает Макара, чтобы рассмотреть опасность. Он хочет удержать эту руку, но не может.
Описав дугу, топорик с костяным хрустом врубается горилле точно в висок. А костяной нож вязнет в складках на объемной шее, переламываясь у рукояти.
Чудовищный крик и боль заполняют Макара, снова, как тогда на катере, его голову заполняет жидкий огонь пылающей звезды, но провалиться в спасительное беспамятство не позволяет Живой:
«Атака! Атака! Атака!»
Макар запрыгивает на спину горилле и, оттолкнувшись ногами, хватается за обрезок лестницы. Он все еще не управляет телом, но происходит это как-то иначе, он чувствует подбадривающее присутствие Живого. Прутья перекладин мелькают со скоростью автоматной очереди, вот он залез на второй ярус. А внизу повалившиеся в обморок твари только-только приходят в себя, непонимающе водят уродливыми головами. Мать паразитов катается в луже из тухлятины, держась за голову, и ревет. Он окружен и бежать особо некуда.
Макар лихорадочно соображает, не обращая внимания и не разбирая, что говорит паразит в голове, с ним разговор еще предстоит. Он замечает вентили, огромные штурвалы на трубах, идущих от цистерн. Облезлая табличка гласит: «Дренаж». Что в них, солярка, мазут, а может, вода? Или ничего?
«Еда!» – вклинивается Живой, как всегда норовящий пожрать, но сейчас не до него. Внизу слышится злобный рев, доносится костяной перестук, твари карабкаются по стенам и лестницам. Макар открывает первый вентиль, из него лениво и поначалу как-то нехотя вытекает буро-желтая пахучая жижа.
«Еда! Еда! Еда!» – снова визжит в голове Живой. И Макара осеняет: топленый жир. Помимо мяса рыбаки добывали и топили моржовое, белушье и другое сало для готовки и в качестве топлива. Топот тварей близко, первые уже залезли на соседние ажурные перекладины и рычат, размахивая лапами. Сало из цистерны уже бьет тугим мутным потоком, смывая лезущих по стальной колонне не-живых.
Макар прыжками несется к следующей цистерне и дренажному вентилю, когтистая грабля хватает Макара за ногу, разрывает штанину и мясо под ней. Он в два удара перерубает руку топориком, раскраивает появившийся над краем череп в маске. Вентиль поддается с трудом. Сало упруго льется маслянистым потоком, заполняя тухлую жижу внизу сплошной буро-желтой пленкой. Твари барахтаются в моржвом сале, поскальзываются.
Макар достал пластиковый тубус факела, сорвал колпачок, рванул шнурок. Ярко-синее пламя ударило тугим потоком. Фальшфейер, разгораясь все жарче, полетел вниз, плюхнулся в жижу, вынырнул, стреляя искрами. Растекшийся жир вспыхнул, превратившись в огненное озеро. Твари, объятые пламенем, метались живыми факелами. Но Макар не останавливался, открывал все новые вентили, подливая масло в огонь.
Не-живые падали, объятые жидким пламенем, и исчезали под слоем горевшего жира. Машинный зал заполняла удушливая гарь. Королева паразитов бросалась на стены, билась об двигатели головой, затаптывая своих детей, в какой-то момент она будто заметила Макара и огромными прыжками кинулась через весь горящий зал. Вцепилась в решетчатую колонну, перебирая всеми четырьмя руками, стала карабкаться наверх.
Макару было некуда деваться. Оставалась небольшая возможность перебраться на ярус противоположного борта. Но для этого пришлось бы пройти над горящим морем по узкой раскачивающейся балке. Он уже был готов перебираться, умирать совсем не хотелось. Хотелось жить! А голова огромной макаки была уже почти вровень с полом яруса, в последний момент перед отступлением Макар, почти не целясь, метнул топорик.
Крутанувшись в воздухе, топорик вскользь ударил Мать по голове, но этого оказалось достаточно: горилла-переросток покачнулась, схватилась за голову и рухнула вниз, исчезнув в озере горящего жира.

Глава двадцать первая

Макар стоял на верхней палубе, на коленях, и блевал. Фляга с водой, найденная по пути, опустела наполовину, а он все никак не мог прийти в себя. Живой, бедняга, помочь тоже никак не мог. Тварь напоследок, падая вниз, сумела доказать свою силу простейшим потоком мыслеобразов, накопившихся в колонии паразитов, живущих на ней. Дотянулась и ударила в мозг, чуть не лишив Макара с Живым самих себя.
А снег пошел снова, повалил, будто и не заканчивался. Полетел горохом с серо-низкого неба, ворочающегося над головой и начинающего чернеть. Северов, смотря наверх, не удержался, подрагивая руками-опорами. Упал, стараясь задрать лицо вверх, чтобы подбородок не расколоть, как орех, забрызгав свежий снег алым.
Перевернулся на спину, выпуская пар, как корабельная труба, – густо и много, уставился туда, наверх, в воющее и вьюжащее черно-бездонное. Корабль вокруг трещал, звенел и похрустывал, как артритные суставы умирающего калечного ублюдка. Красное мелькало перед глазами, вспыхивало и затухало.
«Скоро пройдет»
Живой? Живой ожил, хорошо. Скоро пройдет, да, он понял, мысли лезут в голову идиотские, это из-за Твари и последних ударов, физических и ментальных.
Вот оно закончилось, что же ему теперь делать? Выбраться, для начала. И не стоит думать, что это просто, даже если Твари здесь больше нет.
Дети Твари, ее не родившаяся Стая, убивали друг друга, оставшись без вожака. Рвали на куски, грызли, ломали и разрывали в лоскуты. От самых нижних ярусов и до мостика, вдруг расцветшего зажегшимся электричеством. Вой, крики, вопли, проходящие через неутихающий ветрище.
Смерть здесь не успокоится, пока остается хоть один из не-людей, поднятых из мертвых или обращенных Тварью с ее Силой. И, если честно, сам Макар немного сомневался в необходимости оставлять чертов рыбозавод как есть, на плаву. На месте Бьярна Макар бы сжег к чертовой матери шаланду, отведя подальше, где льды могли бы позже захватить в свой плен черный остов. Глядишь, таким образом удалось бы защитить людей как на самом Стальном острове, так и на побережье, куда эти твари легко смогут добраться даже не вплавь, а просто бредя по дну.
А это что? Вот, казалось бы, совсем ненужное, но хозяйственность, привитая Дедом, отозвалась. Стоило только заметить что-то длинное и почему-то горбящееся, накрытое огромными кусками брезента, шкурами и даже пластиковыми коробами. Чего тут прячут, а?
– Е-мое… – протянул Макар.
Семецкий, романтик в душе и полярник, родившийся не в свое время, как-то рассказал о такой штуке. Специальная полярная яхта, с динамическим корпусом, созданная по принципу «яйца», как у ледокола. Такую штуку лед не ломает, выкидывает наверх. Закрытый кубрик, от носа до кормы, чтобы внутрь ни ветра, ни снега. В нормальное время на такой даже электричество вырабатывалось за счет подвижных частей-бортов, находящихся в постоянном движении. И водомет был, в помощь парусам, устанавливаемым на убирающихся мачтах, а паруса из такой интересной ткани, что не мокла и не смерзалась в кусок ледышки. Для, сука, экстремалов, желающих получить много-много славы, в одиночку ходя на Северный полюс. Вот людям жилось хорошо, а? Как его там звали… ну, вспоминай! Точно, Федор Конюхов. У него вроде такая же штука была, да-да. Юра говорил. Интересно…
Макар задумчиво смотрел на разложенный брезент со шкурами и неожиданно кое-что понял. Кое-что важное, пусть и оставленное на потом, когда отступит эта чертова усталость, когда в глазах перестанет темнеть.
«Еда».
– Согласен, – проскрипел Макар и пошел к юту.
До носа Макар смог добраться через полчаса, иногда останавливаясь и переводя дух, отсиживаясь, ожидая, когда голова перестанет ходить ходуном. Краем глаза успел заметить пропавшее желтое пятно, чуть позже поняв – от прожектора.
На носу, почти превратившись в снеговика, дождался следующей вспышки, случившейся через час. Без подсветки, выхватившей канаты, рисковать и идти не хотелось. На открытое и освещенное место Макар вышел не торопясь, подняв руки и поворачиваясь, показывая себя, спину и бока. С той стороны, выждав, когда снег успокоится, поморгали фонариком. Хорошо.
Канаты тряслись, их кидало из стороны в сторону, но он шел вперед, стараясь не глядеть в пучину под ногами. Меньше суток назад Макар оказался здесь с четырьмя людьми. А сейчас, как ни крути, не мог бы ответить – живы ли они или все же мертвы? Яга погибла, но на ее тело Макар не наткнулся, когда шел назад. Шаб пропал. Грека он обнаружил и убил еще раз. Василий? Его он тоже не видел.
С этой-то мыслью Макар и перевалился на относительно спокойную корму ледокола.
– Живой никак? – подивился Савва, рассматривая еле сидящего Макара.
– Типа того.
– Ну, пошли, соколик, будем разбираться – что да как дальше с тобой делать.
– Как интересно, – вздохнул Макар, – вот вроде бы все уже встало на свои места, когда на том берегу договаривались, а тут вдруг…
– Рот-то прикрой, – буркнул безопасник, явно стараясь не смотреть на смертника, – и делай чего велено.
– Куда идти?
– Туда!
«Атакуем?»
«Ждем»
«Могу сделать…»
От предложенного Макару поплохело. Объяснить словами Живой не смог, закинул картинку, показал, как из собственной руки Макара вылетает наполовину острое, наполовину зазубренное лезвие. Белое, костяное и блестящее. Выращенное из кальция скелета и прячущееся рядом с обычными костями. Макар вспомнил, что эта самая рука ни с того ни с сего, совсем недавно полыхала огнем.
«Нет»
«Поздно будет».
«Хорошо»
Живой успокоился.
Снова лестницы и коридоры живой громады, перекатывающейся с волны на волну, подрагивающей корпусом. Спина Саввы впереди, после нее, загораживая вид, две спины конвоиров и еще двое идут позади.
Теперь они шли вниз. Пару раз ему казалось, что там, за сталью бортов, хорошо слышно, как трутся льдины, иногда шкрябая по ледоколу. Накатывала непонятная тоска, а цвета вдруг набухали красно-ало-багровыми оттенками, пульсирующими и отдающими в ушах тяжелым ритмом огромной ударной установки.
«Живой?»
Наверное, лучше бы было остаться там, на рыбзаводе, прыгнуть за борт, предварительно размолотив руки об борт, или, добравшись до машинного отделения, найти основные распределительные кабели и ухватиться за один, электричество же дали…
«Живой?»
Тоска накатывала и давила-давила-давила, сжимая душу в ломающих объятиях, добиралась через позвоночник в голову, скручивала винты стального обруча с острыми зубьями, режущего разум и волю, пробираясь в нервные окончания, раскаленными иглами протыкая и стараясь сбить с шага, уронить на палубу, скрючить и оставить умирать в судорогах, стянувших мышцы и выгибающих голову к лопаткам, до самого громкого щелчка в жизни, щелчка лопающегося позвоночника. И…
– Держите его!
О, а это же доктор!
– Сюда, сажайте, нет, класть нельзя, не все готово! Савва, я же просил предупредить заранее, а не входя с ним сюда!
Класть? Что именно… а его, а зачем?
Мир закрутился, мазнул невозможно яркими светильниками, заставил зажмуриться.
– Вы вкололи ему препарат, что я дал?
Да ну?!
– Нет. Ему стало плохо уже по дороге.
– Вы идиот, Савва, Вы знаете?
Щелчок. Что это такое? Верно, предохранитель.
– Вы…
– Пулю в лоб?
– Савва, вы не понимаете, вырвалось, вырвалось же…
– Не понимаю, конечно. Особенно когда меня хотят обмануть, вот как сейчас. Думаете, не понимаю, зачем вам вот это все? Вы же срезать хотите паразита с Северова и посадить на себя… С головой у вас вообще не все в порядке.
– Вы…
– И что тут у нас?
А это же Бьярн, не иначе. А где Аня?!
– Доктор, а что вы задумали?
Вот и она.
– Кажется, я знаю, Энн, – ответил Бьярн, – доктор хочет себе немного твоего друга. Самую чуточку, чтобы не умереть от рака.
– Та, та! Хочу, и что?!
– Да ничего. Савва, отдай оружие старшему своего наряда и жди меня в своей каюте.
– Вы…
– Все ушли? Энн, за тобой караулить вход и руки этого гаденыша, как дойдет до дела. Начинайте, доктор.
– Что?!
– Срезайте паразита с его затылка. И потом пересадите мне, да-да, вот только не надо делать такое удивленное лицо, все хотят жить вечно. Вам помочь? Положить его, зафиксировать, подкатить необходимые препараты? А почему вы его не зафиксировали, кстати, он под чем-то?
«Все сделал»
Что?
«Что?!»
Он знал. Чувствовал. Ощущал. Всем своим телом, особенно правой рукой, горевшей огнем нестерпимее остального. Так вот почему вдруг стало плохо, накатило и чуть не бросило в обморок.
«Хорошо»
Все так, как он сказал Живому. И тот все понял, все сделал, вырастил внутри него, Макара Северова, уже бывшего кем-то… Иным, настоящее оружие. И время как-то интересно бежит, замедлилось, течет еле-еле, как замерзшая соляра из канистры, нехотя так, лениво-тягучей струйкой. Вон по полу сквознячок из воздуховода едва-едва заставляет лететь белую нитку, оторвавшуюся от бинта, наверное. Та, как гусеница, миллиметр за миллиметром движется к ножке стула. Нитка… сквозняк… время…
«Жить. Мы – Живой!»
Мы – Живой.
– Мы – Живой!
Тук-тук-тук…
Макар поднял голову и уставился на доктора, открывающего и открывающего рот жутко удивленной буквой «о». А он-то как удивился, Макар Северов, когда понял – на фига его сюда притащили.
Васильев как-то сказал, смешно так: договариваться нужно на берегу. На этом, не посередь реки и не на противоположном. А здесь. Вот и договорились, блин. Ничего, форс-мажор так форс-мажор, так вроде в договорах писали?!
– Что?!
– Он… аххх…
– Стой!
Ладонь Макара разошлась, серея мясом изнутри. Серея? Да, все верно, подумалось Макару, Живой не дает крови литься просто так. Сейчас рука как ножны для шашки, или сабли, или кинжала, чего угодно.
Гладкая острая белизна выстрелила из предплечья, улеглась в пальцы, тут же сжавшие ее как родную.
Шаг к Бьярну. Здравствуй, Бьярн, помнишь меня? Я тебя помню.
Удар по горлу, удар, еще, в печень.
Отступить. Крутануться, пропуская мимо себя большой стальной нож доктора.
Перерезать горло. Ни крика. Ни вздоха. Ни звука.
Острое-белое входило между ребер, как в масло. Бросить.
Аня?!
– Нет, Макар!
Стоит, руки перед собой и…
«Боится»
«Да. Мы справились»
«Мы сильные. Нас боятся»
«Спасибо»
Живой ощутимо довольно поерзал и пропал, испарился до времени.
– Я не дала бы им это сделать.
Макар кивнул. Ну да, не дала бы.
– А где старпом?
– Я старпом.
– А голландец какой-то…
– Выпал за борт. Вчера вечером.
Макар усмехнулся.
– Как интересно получается. Хорошо. Что скажешь Савве? Он же тебе нужен, думаю, и с доктором они не особенно дружили.
– Правду скажу, – Аня пожала плечами, – смысл врать?
– Потом меня опять пожелаете препарировать, поэтому сейчас зубы заговариваешь?
Аня дернула верхней губой, как будто он сказал что-то мерзкое.
– Ты видел тварь, путешествующую на ките с другими уродами?
– Да.
– Я тоже видела. Потому тебе и поверила. Потому и сказала Бьярну, что только ты сможешь освободить рыбзавод, раз смог от нее уйти. Про паразита не подозревала.
– Это я вытащил тебя тогда и спас.
– Помню. Потому никто тебя не тронет.
– Думаешь, я захочу уйти?
Аня улыбнулась.
– Ну, не захочешь же ты остаться тут капитаном… Или ошибаюсь?
Не ошибалась.
– Там, на заводе, я видел одну вещь. Яхта, такая интересная, как домик. И форма похожа на корпус ледокола.
– С парусом? Корпус динамичный, может ходить во льдах, вырабатывает электричество из-за постоянной деформации самого корпуса. Немного, но хватает на простейшие пару-тройку лампочек, радиоключ и плитку с чайником. И даже помпу, когда все выключено и аккумуляторы полностью заряжены.
Мне самой понравилась эта яхта, нашли на исследовательском судне, сняли вместе с оборудованием.
– Само судно?
Аня вздохнула.
– Оно тонуло. Оставили возле Тикси и ушли.
– Хорошо. Мне будет нужна вода, одежда, небольшой запас еды, топливо и еще вещи по мелочи.
– Все дадим. Захочешь вернуться – возвращайся.
– Не захочу.
– Почему?
Она смотрела на него почти как раньше. Только «раньше» там и осталось. А ей Макар, при всем желании, верить не мог.
– Ты поменялась и не откажешься от всего этого. Может… может дашь чуточку свободы, введешь вечерний чай и наркомовские сто граммов в обед. Но будешь хуже этого норвежца, который мне даже понравился.
Аня не ответила… Энн, именно Энн, не ответила.
– Что планируешь делать, шкипер?
Вот это показалось ей интереснее.
– Хочу все же пройти через Норвегию. Обогнуть и отправиться в Северное море, в Балтийское. В Питере есть жизнь, есть в Британии, есть даже в Дании. Стоит запастись всем нужным и все же зайти в Мурманск.
– Зачем, там же…
– Там была выжженная ядерная пустыня, верно… – Энн кивнула. – Но здесь есть средства защиты. А там должны быть средства нападения, для моего ледокола.
– Как?
– Все просто, Макар. Эти ледоколы проектировали как крейсеры. И, идя к Северному морю, хочу иметь возможность дать ответ в случае нападения. Захочешь с нами – пойдем.
– Как настоящие викинги, торговать, грабить и воевать?
Энн усмехнулась.
– Это уж как получится.

Эпилог

Яхта оказалась хороша. Жаль, не было инструкции по управлению, но Макар и не собирался выходить на ней в море, не потренировавшись. А скоро лето, он найдет, где пожить на берегу, тем более, дом у него теперь всегда с собой.
«Мы – Живой»
– Мы Живой, друг, верно.
Живой радовался. Живого никто не хотел делать послушным слугой и рабом. Живой вдруг оказался почти ребенком, откровенно и с интересом изучающим мир. Паразит? Уж так вышло, Макар не виноват. Теперь они неразрывные части друг друга, единый организм, ближе всяких кровных родственников вроде братьев с сестрами, которых у него никогда не было.
Энн и ее Стальной остров? Хм, он всегда найдет ее, если захочет. Живой чуял остатки Силы, ослабевшие и умирающие на борту рыбзавода. Вреда от них не будет, две-три крысы, живущие неимоверно долго, не причинят вреда большим людям. Наверное.
Люди. Люди…
С ними ему теперь не очень-то по пути. Так, пересечься, взять нужное в обмен на нужное им. А у него теперь будет хватать всякого добра, это же просто. Море прокормит умеющего жить в нем, а ему, Макару, море теперь самый настоящий дом.
Макар почесал шею через шарф. Мягкое покалывание с двух сторон, от которого почти заурчало внутри, как кошка. Акваланг ему точно теперь не нужен.
«Живой молодец?»
«Еще какой молодец»
Гребаный ты ихтиандр, Макар, вот ведь…

Здравствуйте, уважаемые и обожаемые! 

И… И мы решили для начала поговорить друг с другом. Как-то вот так:
Алтамиров: 
– Почему я решил писать «Стальной остров»? Хотелось экшена, выживания в необычной обстановке, с щепоткой хоррора. Хотелось вновь покорить седой океан.
Манасыпов: 
– А я выбрал Север, потому что это опасно, страшно и красиво. Лично мне писалось отлично, спокойно, было чувство уверенности в напарнике. Отличный опыт, как мне кажется. Что думаешь насчет еще пары книг в соавторстве? Вроде у нас хорошо получилось.
Алтамиров: 
– «Стальной остров» стал для меня вторым в плане соавторства, и проблем не возникло. Мы понимали с тобой друг друга, понимали поставленную задачу и планировали развитие сюжета и динамику книги сообща.
Север. Север, если не ошибаюсь, в переводе с латыни значит «злой», и в этом плане с латинянами я согласен. В «Стальном острове» мы показали два «космоса», едва изведанных, сотни лет не дающих покоя людям своими тайнами и вызовом «на слабо»: седой океан и жестокий Север. И вот ведь какое дело: его жестокость не нарочитая и не от злобности нрава, а естественная и честная. На Севере сложно и трудно одинаково всем – и человеку, и белому мишке, хотя последний вроде как за миллионы лет сумел адаптироваться. Но все равно ему сложно.
Север, как горы, не прощает слабости, и если ты выжил там то, выживешь везде. Север – кузница характера.
Что касается еще одной совместной книги, да хоть десять! Сработались мы давно. Так что думаю и надеюсь, что совместные проекты будут и не раз.
А как думаешь – кого из нас можно считать прототипом Макара?
Манасыпов: 
– Мне кажется, Макар – коллективное бессознательное, появившееся у нас из детства и юности, из приключенческих книг 90-х, идущих валом, вразнобой, разножанрово.
В голову приходит «Поселок» Булычева, где герои вынуждены были выживать, а взрослые были такими, какими и должны: умными, осторожными и верящими в детей.
Алтамиров: 
– Ну да, пожалуй, соглашусь. Макар – это Джим Хоккинс из «Острова сокровищ» или Роберт Грант из «Детей капитана Гранта». Как, впрочем, и взрослые, окружавшие этих подростков: слегка рафинированно-правильные. Немного фантастичные, но вполне вероятные.
Пожалуй, в Макаре-подростке есть много моих черт в том же возрасте. По крайней мере, я думал: «Я бы сделал так же».
А вот… Как объяснить читателю, о чем «Стальной остров»? Чему учит?
Манасыпов: 
– Ценить простые вещи, осознавать личную и общественную ответственность, понимать, что иногда необходимо повзрослеть куда раньше, чем хотелось бы в сытой и довольной жизни. А ты как считаешь?
Алтамиров: 
– Я вот для себя не смогу выделить какой-то основополагающей мысли. Скорее, их несколько: любые действия рождают последствия; мир огромен и настроен к человеку враждебно. И чтобы выжить в экстремальной ситуации, необходимы базовые знания. От «с какой стороны мох на камне» до «как сделать копье из палки, если нет ножа, топора, и интернета».
Человеческое общество – страна, город, воинская часть, школьный класс – это общество в миниатюре. Это мини-общество раздирают противоречия, внутренние проблемы, и всегда нужен тот, кто станет держать это общество в кулаке. Анархия в экстремальной ситуации – это смерть по одиночке.
Манасыпов: 
– Что могу сказать, резюмируя?
Мы можем работать вместе. И это радует, дает повод думать о будущем.
Жанр хоррора становится нам все ближе, и это сулит много интересного уже имеющимся нашим читателям и может привлечь новых, что вообще прекрасно. Но вообще «Стальной остров» все же является боевиком и хоррора здесь не так много.
Случатся еще книги в проекты ВМ, быть им интересными и многогранными, разными и живыми, потому как только таким образом и стоит писать.
Буду рад, если книга понравится читателям серии и просто любителям русских сказок для взрослых. Огромное спасибо всем дочитавшим до этих самых слов.
И до новых встреч.
Алтамиров: 
– Да-да, «Стальной остров» – лишь начало. Дальше – больше. Что могу пожелать? Читайте больше, читайте интересное.
До встречи на книжных страницах!